Чем дальше, тем более во всём замечал Сёмка, что наступает осень. «Ладно. Скоро зима», — думалось ему, и родное село казалось всё ближе и ближе. На полях не вились уже пёстрые бабочки, не кружились стрекозы, деревья роняли листву, трава увядала, небо чаще заволакивалось серыми жидкими тучами, по ночам стояли холода.

Но Сёмка думал: «Теперь недалеко. Теперь уже скоро».

Проходя по тракту, Сёмка чувствовал голод; он с утра ещё ничего не ел.

Завидев в кустах человека, который сидел, поджав под себя ноги, и что-то жевал, Сёмка остановился и с завистью глядел, как тот, облупив яйцо, откусывал, заедая хлебом.

— Тебе чего? — спросил человек, не поднимаясь и продолжая жевать.

Сёмка молчал.

Человек этот был немолод, с серой короткой бородой, с загорелым и обветрившимся лицом, с узкими впалыми глазами. На ногах его были надеты шерстяные пимы, на плечах пёстрый пиджак, а на затылке картуз.

— Тебе чего? — повторил он, вглядываясь в Сёмку.

— Дедушка, — несмело ответил Сёмка, — дай, христа-ради, хлебца кусочек…

— Самому, приятель, люди добрые дали. Ну, да на… поделюсь. — Он протянул ему корку и опять спросил: — Ты чей такой? Откуда взялся?

— Домой иду… В Расею.

— В Расею? Вот и я в Расею. А зачем ты идёшь?

Сёмка начал подробно рассказывать о своей жизни. Он говорил, как было ему скучно в бараке, как захотелось домой и как он убежал ночью, а незнакомец всё слушал да кивал головою, точно хваля его за что-то.

— Молодец, брат! — проговорил старик, похлопав Сёмку по руке. — Только, гляжу я, плохая твоя жизнь. Видно, по моим следам пойдёшь: ни дома тебе не видать, ни своего места не знать… Собачья жизнь. Прямо собачья!

— А ты, дедушка, кто такой? — с интересом проговорил Сёмка и сел напротив старика.

— Кто я-то? Да никто. Так… Одно слово — неизвестный…

Старик глубоко вздохнул и провёл ладонью по лицу, точно утираясь.

— Да, брат… Ты человек малый, а и то вон родина-то назад тебя потянула. Всегда она так, точно мать родная… тянет, тянет… Места нигде без неё не найдёшь. Придёшь, взглянешь на неё, матушку, одним глазком, ну и легче!

— А что, дедушка, дойду я к зиме до Расеи?

— Нет, не дойдёшь. Потому — пойдут холода, а на тебе вон даже пальтишка нет… Хаживал я, знаю. Не дойдёшь, говорю. Замёрзнешь.

От его слов Сёмка закручинился. Задумался и старик. Оба, потупив глаза, молчали.

Сёмке в это время казалось, как он будет замерзать, и было горько, что никто об этом не узнает в Белом. А старик думал свою думу и молча шевелил усами.

— Так ты куда? — неожиданно спросил Неизвестный, поднимаясь с травы.

— Я, дедушка, домой…

— Ну, и я домой. Пойдём вместе.

Оба они молча вышли на дорогу и побрели не торопясь вперёд.