Прошло две недели.

Много дорог и деревень осталось позади, за Сёмкой. Он не унывал и брёл не торопясь, только иногда поспрашивал:

— Далеко ль ещё до Расеи?

— До Расеи-то? — отвечали ему. — Да не близко. К зиме, гляди, попадёшь, а может, и раньше.

— А зима-то скоро?

— Нет, зима не скоро. Ещё осени не было.

Когда Сёмка проходил селом или когда издали случалось ему завидеть высокую белую колокольню с золотым крестом, то слёзы навёртывались ему на глаза, а на душе становилось радостно и тепло.

Он снимал шапку, бросался на колени и, плача, восклицал:

— Господи, пошли поскорей зиму!

Иногда на краю дороги Сёмка встречал одинокий деревянный крест; поблизости не было ни жилья, ни даже сторожки, а только лес с одной стороны да степь — с другой.

И задумывался Сёмка над этим крестом, и всегда вспоминались ему отец и мать, вспоминался шатёр среди поля, где они умерли, и Сёмка, забывая усталость, ускорял шаги, шепча своё заветное слово:

— Домой! Домой!..

Но вот наконец и город…

За городской заставой сначала запестрели перед Сёмкой направо и налево бревенчатые серые домики с зелёными, красными и серыми крышами, потом пошли белые каменные дома. По улицам бродили куры, хрюкали свиньи. Потом потянулись дворы и заборы, встретились у почтовых ворот полосатые верстовые столбы, раскинулась площадь с высокой колокольней за железной решёткой, а напротив неё торчала серая тощая бревенчатая каланча, где на самой макушке ходил вокруг по барьеру солдат, а впереди опять виднелись башни заставы…

Не останавливаясь, Сёмка прошёл городом и снова вышел на тракт, где было ему привольнее и веселее.