I

На следующее утро в половине одиннадцатого в комнату Пуаро вошел Фурнье. Вел он себя более оживленно, чем обычно.

– Мосье, – сказал он, – я должен вам кое-что рассказать. Мне кажется, в конце концов я понял причину вашего недоумения, когда вы увидели, что трубку оставили в самолете вместо того, чтобы выбросить ее в вентилятор.

– Вот как? – спросил Пуаро, и лицо его расплылось в широкой улыбке.

– Да, кажется, понял, – продолжал Фурнье, усаживаясь на стул. – Я много размышлял об этом. Я снова и снова повторял себе: «Невозможно, чтобы преступление было совершено таким способом, каким мы это себе представляем».

Пуаро слушал внимательно, не перебивая.

– Тогда, в Лондоне, вы сказали: «Почему нашли эту трубку, если ее так легко можно было выбросить из салона?» Мне кажется, теперь у меня сложился ответ на этот вопрос. Трубка была найдена, потому что убийца хотел, чтобы ее нашли.

– Браво! – воскликнул Пуаро.

– Значит, вы тоже так думали? Я это понял. Потом я сделал еще один шаг вперед. Я спросил себя: «Почему преступнику хотелось, чтобы эту трубку нашли?» Чтобы ввести в заблуждение следствие, ибо этой трубкой никогда не пользовались.

– Браво, браво! Это точно соответствует моей версии.

– Я сказал себе: «Отравленная стрела, да, она была использована, а вот трубка – нет». Тогда необходим какой-то другой предмет, приложив который к губам, можно было бы послать стрелу, не вызвав подозрений у окружающих. Я помню, как вы настаивали на описи абсолютно всех вещей пассажиров. Заново изучив этот список, я обратил внимание на то, что у леди Хорбери было два мундштука, а на столе перед Дюпонами лежало несколько курдских трубочек.

Мосье Фурнье замолчал и посмотрел на Пуаро. Пуаро не проронил ни слова.

– Обе эти вещи можно приложить к губам, не вызывая никакого подозрения у окружающих. Я ведь прав, не так ли?

Пуаро ответил не сразу.

– Вы на правильном пути, – наконец, сказал он. – Но продвиньтесь еще немного вперед. И не забывайте об осе.

– Об осе? Нет, здесь я вас не понимаю, откуда взялась эта оса?

– Не знаете? Так ведь я уже...

Он не закончил фразы, потому что раздался телефонный звонок. Пуаро снял трубку.

– Алло, алло. Доброе утро! Да, это я, Эркюль Пуаро... Это мэтр Тибо, – сказал он, повернувшись к Фурнье. – Да, да, конечно. Очень хорошо. А вы? Мосье Фурнье? Прекрасно. Да, он приехал. Он сейчас здесь.

Прикрыв трубку рукой, он сказал Фурнье:

– Мэтр Тибо пытался разыскать вас в Сюрте. Ему сказали, что вы уехали сюда ко мне. Поговорите лучше с ним сами. Он, видимо, чем-то взволнован.

Фурнье подошел к телефону.

– Алло! Да, Фурнье. Что? Что? Поистине, вы правы... Да, несомненно... Да... Я уверен, он приедет. Да, он сразу же приедет.

Он положил трубку и посмотрел на Пуаро:

– Это дочь. Дочь мадам Жизель.

– Что?

– Да, она приехала получить наследство.

– Откуда она приехала?

– Из Америки, как я понял со слов Тибо. Тибо назначил ей встречу на половину двенадцатого и просил, чтобы мы поскорее приехали к нему в контору.

– Ну, конечно, сию минуту едем... Я только напишу записку мадемуазель Грей.

И он написал:

«Произошли неожиданные обстоятельства, вынудившие меня срочно уехать. Если мосье Жан Дюпон позвонит или заедет, будьте с ним любезны. Говорите о пуговицах и носках, о погоде, но не касайтесь пока вопросов археологии. Он от вас без ума, но он ведь очень умный человек!

Au revoir[132],

– А теперь поспешим, друг мой, – сказал он, вставая. – Я это предвидел. Я ждал, что на сцену, наконец, выплывет призрачная фигура, о существовании которой я все время думал. Теперь уже скоро я сумею до конца решить эту загадку.

II

Мэтр Тибо встретил Пуаро и Фурнье чрезвычайно любезно и сразу же после обмена комплиментами приступил к обсуждению проблемы о наследстве мадам Жизель.

– Вчера я получил письмо, – сказал он. – А сегодня утром эта леди сама позвонила мне по телефону.

– Сколько лет мадемуазель Моризо?

– Мадемуазель Моризо, а, вернее, миссис Ричардс, ибо она замужем, ровно двадцать четыре года.

– Она имеет документы, подтверждающие ее личность? – спросил Фурнье.

– Конечно, конечно, – сказал Тибо, открывая папку, лежавшую на столе. – Начнем вот с этого.

Он вынул копию свидетельства о браке Жоржа Лемана и Мари Моризо, жителей Квебека. Здесь же находилось свидетельство о рождении Анны Моризо-Леман. Кроме этого в папке были еще какие-то документы и бумаги.

– Это проливает свет на молодые годы мадам Жизель, – сказал Фурнье.

Тибо кивнул.

– Насколько я мог понять из этих бумаг, – сказал он, – Мари Моризо была портнихой, когда встретила этого Лемана. Он, видимо, оказался негодяем и бросил ее вскоре после свадьбы. Тогда она снова взяла свою девичью фамилию. Ребенок был отдан на воспитание в приют святой Марии в Квебеке, там девочка и выросла. Затем Мари Моризо, или Мари Леман, покинула Квебек, возможно, с каким-то мужчиной, и поселилась во Франции. Время от времени она посылала в приют деньги, а затем отправила крупную сумму для вручения ее ребенку по достижении двадцати одного года. Несомненно, Мари Моризо или Леман, вела беспутный образ жизни. Наконец, она решила навсегда порвать с прошлым и начать новую жизнь.

– Каким образом Анна узнала о наследстве?

– Мы дали небольшое сообщение в прессе. Видимо, оно попалось на глаза директрисе приюта святой Марии, и она телеграфировала об этом миссис Ричардс, которая в это время находилась в Европе, но уже собиралась возвратиться в Америку.

– А кто такой ее муж – мистер Ричардс?

– Очевидно, американский канадец из Детройта, специалист по клиническим инструментам.

– Он был в Европе вместе со своей женой?

– Нет, он оставался в Америке.

– Может ли миссис Ричардс пролить какой-нибудь свет на причины убийства матери?

Адвокат покачал головой.

– Она ничего о ней не знает, хотя однажды директриса приюта назвала ей девичью фамилию матери, она ее запомнила.

– Выходит, ее появление здесь, – сказал Фурнье, – отнюдь не облегчит нашей задачи. Должен заметить, я на это и не рассчитывал. В настоящее время я изменил линию расследования. Собранная мною информация вынуждает меня выбрать трех лиц из одиннадцати.

– Четырех, – поправил Пуаро.

– Вы считаете, четырех?

– Это не мое мнение. Но, в соответствии с теорией, которую вы мне изложили, вы не сможете ограничиться лишь тремя лицами. Вспомните: два мундштука, курдские трубочки и флейта. Не забывайте еще и о флейте, друг мой.

Фурнье промычал что-то неопределенное, но в этот момент открылась дверь и пожилой клерк объявил:

– Пришла та самая леди.

– Ну вот, – сказал Тибо, – теперь вы можете увидеть наследницу собственными глазами. Входите, мадам. Разрешите представить вам мосье Фурнье из Сюрте, он занимается расследованием убийства вашей матери. А это – мосье Эркюль Пуаро, имя его вам, видимо, известно. Прославленный детектив любезно согласился дать нам кое-какие советы по этому делу.

Дочь Жизели была темноволосой, весьма эффектной молодой женщиной. Одета она была просто, но с большим вкусом. Поздоровавшись за руку с каждым в отдельности, она высказала им по нескольку слов благодарности.

– Боюсь, что не сумею выразить сейчас каких-то дочерних чувств, приличествующих данному случаю, ведь я всю жизнь фактически оставалась сиротой.

Отвечая на вопросы Фурнье, она тепло и с благодарностью отозвалась о директрисе приюта Святой Марии, сестре Анжелике.

– Она всегда была очень доброй и заботливой.

– Когда вы, мадам, покинули приют?

– По достижении восемнадцати лет, мосье. Я начала сама зарабатывать себе на жизнь. Вначале я работала маникюршей, затем парикмахершей. С моим будущим мужем я встретилась в Ницце. В то время он собирался вернуться в Америку. Но по пути остановился в Голландии, и там, в Роттердаме, мы поженились месяц тому назад. К сожалению, он должен был выехать в Канаду, а я осталась на некоторое время в Европе. Теперь в скором времени я собираюсь поехать к нему.

Анна Моризо говорила по-французски легко и свободно. Было ясно, что она в большей степени француженка, чем американка.

– Как вы узнали об этой трагедии?

– Конечно, я читала о ней в газетах, но не знала, вернее, не осознавала, что жертвой этого случая оказалась моя мать. Затем я получила телеграмму здесь, в Париже, от сестры Анжелики; она сообщила адрес мэтра Тибо и напомнила мне девичью фамилию моей матери.

Фурнье задумчиво кивал головой. Они еще немного побеседовали, но было ясно, что миссис Ричардс не сможет оказать им помощь в поисках преступника. Она ровным счетом ничего не знала ни о жизни своей матери, ни о ее деловых связях. Выяснив название отеля, в котором она остановилась, Пуаро и Фурнье решили больше не задерживать ее.

– Вижу, вы разочарованы, mon vieux, – сказал Фурнье. – У вас были какие-то особые соображения относительно этой молодой особы? Уж не считали ли вы ее самозванкой? А может быть, вы и теперь так думаете?

Пуаро печально покачал головой.

– Нет, я не считаю ее самозванкой. Все, рассказанное ею, очевидно, подлинные факты. Но странно, мне все время казалось, будто я где-то встречал ее раньше. А может быть, она мне просто кого-то напоминает.

– Очевидно, мать? – спросил Фурнье. – Но, по-моему, она не очень похожа на мадам Жизель.

– Нет, на мать она совсем не похожа, и тем не менее лицо ее мне знакомо...

Фурнье как-то странно посмотрел на него.

– Просто все это время вы были заинтересованы этой неизвестной вам дочерью мадам Жизель.

– Естественно, – сказал Пуаро, и брови у него чуть приподнялись. – Ведь из всех людей, которым смерть Жизели могла быть на руку, эта особа извлекает наибольшую выгоду. Только она одна получает крупное наследство.

– Верно, но нам-то от этого какая польза?

Пуаро промолчал, поглощенный собственными мыслями. Наконец, он сказал:

– Друг мой, к этой молодой особе переходит очень большое состояние. Стоит ли удивляться, что я с самого начала заподозрил ее в соучастии. В самолете находились три женщины. Мисс Керр – представительница очень известной семьи, в подлинности происхождения этой леди мы сомневаться не можем. А вот две другие? С тех пор, как Элиза Грандье намекнула нам о том, что отцом ребенка мадам Жизель является англичанин, я все время не мог отделаться от мысли: а не является ли одна из этих двух пассажирок дочерью убитой? Они примерно одного возраста. Леди Хорбери была хористкой, ее прошлое нам неясно, жила под вымышленным сценическим именем. А мисс Джейн Грей сама как-то рассказывала, что росла сиротой.

– Ах вот оно что! – воскликнул Фурнье. – Значит, вот каков ход ваших мыслей! Наш друг инспектор Джепп назвал бы вас сверхизобретательным.

– Не спорю, он всегда обвиняет меня в том, что я все усложняю.

– Вот видите!

– Но по существу он неправ, я, напротив, всегда придерживаюсь простейших приемов в работе. И, кроме того, я никогда не отказываюсь признать чью-либо правоту.

– Но сейчас вы разочарованы? Вы ждали большего от этой Анны Моризо?

В этот момент они входили в отель, где остановился Пуаро. Взглянув на предмет, лежавший на столе в холле, Фурнье вдруг вспомнил об утреннем разговоре с Пуаро.

– Я не успел поблагодарить вас за то, что вы привлекли мое внимание к тому промаху, который я допустил, – сказал он. – С моей стороны, совершенно непростительно было забыть о флейте доктора Брайанта. Хотя я его всерьез не подозреваю.

– Не подозреваете?

– Нет. Он показался мне совсем не из тех, кто...

Человек, стоявший возле конторки клерка, вдруг обернулся. В руке он держал футляр от флейты. Увидев Пуаро, он расплылся в широкой улыбке. Пуаро пошел ему навстречу, а Фурнье предусмотрительно отошел подальше, чтобы Брайант не мог его заметить.

Пуаро и Брайант пожали друг другу руки. Женщина, стоящая рядом с Брайантом, быстро повернулась и направилась к лифту. Пуаро не смог ее как следует рассмотреть.

– Итак, мосье доктор, ваши пациенты, значит, как-то обходятся без вас?

Доктор Брайант улыбнулся. Он выглядел уставшим, но до странности спокойным. Они молча подошли к бару.

– У меня больше нет пациентов, – наконец сказал доктор. – Не хотите ли стаканчик шерри, мосье Пуаро? Или чего-нибудь еще?

– Благодарю вас.

Они сели, доктор сделал заказ.

– Да, теперь у меня больше нет пациентов. Я уволился со службы.

– Чем вызвано такое внезапное решение?

– Не такое уж оно и внезапное.

Он помолчал, пока официант ставил на стол рюмки. Потом поднял бокал и сказал:

– Я вынужден был уйти по собственному желанию, ибо не хотел, чтобы меня вообще вычеркнули из списков врачей. – Говорил он тихим, каким-то отрешенным голосом. – У каждого в жизни наступает когда-нибудь поворотный момент, мосье Пуаро. Когда стоишь на перекрестке дорог, нужно выбрать одну из них. Я очень люблю свою профессию, и мне жаль, очень жаль с ней расставаться. Но что поделаешь? Ничего другого не оставалось. От этого, мосье Пуаро, зависело человеческое счастье.

Пуаро молчал. Он ждал.

– Все дело в женщине, – продолжал Брайант. – Это одна из моих пациенток, я горячо люблю ее. Но она замужем, а муж причиняет ей одни страдания. Он наркоман. Будь вы врачом, мосье Пуаро, вы поняли бы, что это значит. У нее нет собственного капитала, поэтому она не может от него уйти. Долгое время я не мог решиться, но теперь сделал выбор. Мы уезжаем в Кению, собираемся начать там новую жизнь. Я надеюсь, она наконец-то обретет немного счастья. Слишком много она страдала...

– Я вас понимаю, – сказал Пуаро и, помолчав некоторое время, добавил – Я вижу, вы захватили с собой флейту.

Доктор Брайант улыбнулся.

– Эта флейта, мосье Пуаро, мой самый старинный друг... Если мои ожидания меня обманут, у меня останется музыка.

Он нежно дотронулся до футляра. Потом кивнул головой и встал. Пуаро тоже встал.

– Желаю вам счастья, мосье Брайант. И вам, и вашей избраннице.

Когда Фурнье снова подошел к Пуаро, тот был уже возле конторки клерка и заказывал телефонный разговор с Квебеком.