Вижу, как сейчас,

        объедки да бутылки…

В портишке,

        известном

                лишь кабачком,

Коломб Христофор

        и другие забулдыги

сидят,

        нахлобучив

                шляпы бочком.

Христофора злят,

        пристают к Христофору:

«Что вы за нация?

        Один Сион!

Любой португалишка

        даст тебе фору!»

Вконец извели Христофора —

        и он

покрыл

        дисканточком

                щелканье пробок

(задели

        в еврее

                больную струну):

«Что вы лезете:

        Европа да Европа!

Возьму

        и открою другую

                страну».

Дивятся приятели:

        «Что с Коломбом?

Вина не пьет,

        не ходит гулять.

Надо смотреть —

        не вывихнул ум бы.

Всю ночь сидит,

        раздвигает циркуля».

Мертвая хватка в молодом еврее;

думает,

        не ест,

                недосыпает ночей.

Лакеев

        оттягивает

                за фалды ливреи,

лезет

        аж в спальни

                королей и богачей.

«Кораллами торгуете?!

        Дешевле редиски.

Сам

        наловит

                каждый мальчуган.

То ли дело

        материк индийский:

не барахло —

        бирюза,

                жемчуга!

Дело верное:

        вот вам карта.

Это океан,

        а это —

                мы.

Пунктиром путь —

        и бриллиантов караты

на каждый полтинник,

        данный взаймы».

Тесно торгашам.

        Томятся непоседы.

По́ суху

        и в год

                не обернется караван.

И закапали

        флорины и пезеты

Христофору

        в продырявленный карман.

Идут,

        посвистывая,

                отчаянные из отчаянных.

Сзади тюрьма.

        Впереди —

                ни рубля.

Арабы,

        французы,

                испанцы

                        и датчане

лезли

        по трапам

                Коломбова корабля.

«Кто здесь Коломб?

        До Индии?

                В ночку!

(Чего не откроешь,

        если в пузе орга́н!)

Выкатывай на палубу

        белого бочку,

а там

        вези

                хоть к черту на рога!»

Прощанье — что надо.

        Не отъезд — а помпа:

день

        не просыхали

                капли на усах.

Время

        меряли,

                вперяясь в компас.

Спьяна

        путали штаны и паруса.

Чуть не сшибли

        маяк зажженный.

Палубные

        не держатся на полу,

и вот,

        быть может, отсюда,

                с Жижона,

на всех парусах

        рванулся Коломб.

Единая мысль мне сегодня люба,

что эти вот волны

        Коломба лапили,

что в эту же воду

        с Коломбова лба

стекали

        пота

                усталые капли.

Что это небо

        землей обмеля,

на это вот облако,

        вставшее с юга, —

«На мачты, братва!

        глядите —

                земля!» —

орал

        рассудок теряющий юнга.

И вновь

        океан

                с простора раскосого

вбивал

        в небеса

                громыхающий клин,

а после

        братался

                с волной сарагоссовой,

и вместе

        пучки травы волокли.

Он

        этой же бури слушал лады.

Когда ж

        затихает бури задор,

мерещатся

        в водах

                Коломба следы,

ведущие

        на Сан-Сальвадор.

Вырастают дни

        в бородатые месяцы.

Луны

        мрут

                у мачты на колу.

Надоело океану,

        Атлантический бесится.

Взбешен Христофор,

        извелся Коломб.

        С тысячной волны трехпарусник

съехал.

На тысячу первую взбираться

        надо.

Видели Атлантический?

        Тут не до смеха!

Команда ярится —

        устала команда.

Шепчутся:

        «Черту ввязались в попутчики.

Дома плохо?

        И стол и кровать.

Знаем мы

        эти

                жидовские штучки —

разные

        Америки

                закрывать и открывать!»

За капитаном ходят по пятам.

«Вернись! — говорят,

        играют мушкой. —

Какой ты ни есть

        капитан-раскапитан,

а мы тебе тоже

        не фунт с осьмушкой».

Лазит Коломб

        на бра́мсель с фока,

глаза аж навыкате,

        исхудал лицом;

пустился вовсю:

        придумал фокус

со знаменитым

        Колумбовым яйцом.

Что яйцо? —

        игрушка на́ день.

И день

        не оттянешь

                у жизни-воровки.

Галдит команда,

        на Коломба глядя:

«Крепка

        петля

                из генуэзской веревки.

Кончай,

        Христофор,

                собачий век!..»

И кортики

        воздух

                во тьме секут.

«Земля!» —

        Горизонт в туманной

                кайме.

Как я вот

        в растущую Мексику

и в розовый

        этот

                песок на заре,

вглазелись.

        Не смеют надеяться:

с кольцом экватора

        в медной ноздре

вставал

        материк индейцев.

Года прошли.

        В старика

                шипуна

смельчал Атлантический,

        гордый смолоду.

С бортов «Мажести́ков»

        любая шпана

плюет

        в твою

                седоусую морду.

Коломб!

        твое пропало наследство!

В вонючих трюмах

        твои потомки

с машинным адом

        в горящем соседстве

лежат,

        под щеку

                подложивши котомки.

А сверху,

        в цветах первоклассных розеток,

катаясь пузом

        от танцев

                до пьянки,

в уюте читален,

        кино

                и клозетов

катаются донны,

        сеньоры

                и янки.

Ты балда, Коломб, —

        скажу по чести.

Что касается меня,

        то я бы

                лично —

я б Америку закрыл,

        слегка почистил,

а потом

        опять открыл —

                вторично.

Асфальт — стекло.

        Иду и звеню.

Леса и травинки —

        сбриты.

На север

        с юга

                идут авеню,

на запад с востока —

        стриты.

А между —

        (куда их строитель завез!) —

дома

        невозможной длины.

Одни дома

        длиной до звезд,

другие —

        длиной до луны.

Янки

        подошвами шлепать

        ленив:

простой

        и курьерский лифт.

В 7 часов

        человечий прилив,

В 17 часов —

        отлив.

Скрежещет механика,

        звон и гам,

а люди замелдяют

        жевать чуингам,

чтоб бросить:

        «Мек мо́ней?»[16]

Мамаша

        грудь

        ребенку дала.

Ребенок

        с каплями и́з носу,

сосет

        как будто

                не грудь, а долла́р —

занят

        серьезным

                бизнесом.

Работа окончена.

        Тело обвей

в сплошной

        электрический ветер.

Хочешь под землю —

        бери собвей,

на небо —

        бери элевейтер.

Вагоны

        едут

                и дымам под рост,

и в пятках

        домовьих

                трутся,

и вынесут

        хвост

                на Бруклинский мост,

и спрячут

        в норы

                под Гудзон.

Тебя ослепило,

        ты

                осовел.

Но,

        как барабанная дробь,

из тьмы

        по темени:

                «Кофе Максве́л

гуд

        ту ди ласт дроп»[17].

А лампы

        как станут

                ночь копать,

ну, я доложу вам —

        пламечко!

Налево посмотришь —

        мамочка мать!

Направо —

        мать моя мамочка!

Есть что поглядеть московской братве.

И за день

        в конец не дойдут.

Это Нью-Йорк.

        Это Бродвей.

Гау ду ю ду![18]

Я в восторге

        от Нью-Йорка города.

Но

        кепчонку

                не сдерну с виска.

У советских

        собственная гордость:

на буржуев

        смотрим свысока.

Вид индейцев таков:

пернат,

        смешон

                и нездешен.

Они

        приезжают

                из первых веков

сквозь лязг

        «Пенсильвэниа Сте́йшен».

Им

        Ку́лиджи

                пару пальцев суют.

Снимают

        их

                голливудцы.

На крыши ведут

        в ресторанный уют.

Под ними,

        гульбу разгудевши свою,

ньюйоркские улицы льются.

Кто их радует?

        чем их злят?

О чем их дума?

        куда их взгляд?

Индейцы думают:

        «Ишь —

                капитал!

Ну и дома́ застроил.

Всё отберем

        ни за пятак

при

        социалистическом строе.

Сначала

        будут

                бои клокотать.

А там

        ни вражды,

                ни начальства!

Тишь

        да гладь

                да божья благодать —

сплошное лунача́рство.

Иными

        рейсами

                вспенятся воды;

пойдут

        пароходы зажаривать,

сюда

        из Москвы

                возить переводы

произведений Жарова.

И радио —

        только мгла легла —

правду-матку вызвенит.

Придет

        и расскажет

                на весь вигвам,

в чем

        красота

                жизни.

И к правде

        пойдет

                индейская рать,

вздымаясь

        знаменной уймою…»

Впрочем,

        зачем

                про индейцев врать?

Индейцы

        про это

                не думают.

Индеец думает:

        «Там,

                где черно́

воде

        у моста в оскале,

плескался

        недавно

                юркий челнок

деда,

        искателя скальпов.

А там,

        где взвит

                этажей коробо́к

и жгут

        миллион киловатт, —

стоял

        индейский

                военный бог,

брюхат

        и головат.

И всё,

        что теперь

                вокруг течет,

всё,

        что отсюда видимо, —

всё это

        вытворил белый черт,

заморская

        белая ведьма.

Их

        всех бы

                в лес прогнать

                        в один,

и мы чтоб

        с копьем гонялись…»

Поди

        под такую мысль

                подведи

классовый анализ.

Мысль человечья

        много сложней,

чем знают

        у нас

                о ней.

Тряхнув

        оперенья нарядную рядь

над пастью

        облошаделой,

сошли

        и — пока!

                пошли вымирать.

А что им

        больше

                делать?

Подумай

        о новом агит-винте.

Винти,

        чтоб задор не гас его.

Ждут.

        Переводи, Коминтерн,

расовый гнев

        на классовый.

Горы злобы

        аж ноги гнут.

Даже

        шея вспухает зобом.

Лезет в рот,

        в глаза и внутрь.

Оседая,

        влезает злоба.

Весь в огне.

        Стою на Риверсайде.

Сбоку

        фордами

                штурмуют мрака форт.

Небоскрёбы

        локти скручивают сзади,

впереди

        американский флот.

Я смеюсь

        над их атакою тройною.

Ники Картеры

        мою

                недоглядели визу.

Я

        полпред стиха —

                и я

                        с моей страной

вашим штанишкам

        бросаю вызов.

Если

        кроха протухла,

                пле́снится,

выбрось

        весь

                прогнивший кус.

Посылаю к чертям свинячим

все доллары

        всех держав.

Мне бы

        кончить жизнь

                в штанах,

                        в которых начал,

ничего

        за век свой

                не стяжав.

Нам смешны

        дозволенного зоны.

Взвод мужей,

        остолбеней,

                цинизмом поражён!

Мы целуем

        — беззаконно! —

                над Гудзоном

ваших

        длинноногих жён.

День наш

        шумен.

                И вечер пышен.

Шлите

        сыщиков

                в щёлках слушать.

Пьем,

        плюя

                на ваш прогибишен,

ежедневную

        «Белую лошадь».

Вот и я

        стихом побрататься

прикатил и вбиваю мысли,

не боящиеся депортаций:

ни сослать их нельзя

        и не выселить.

Мысль

        сменяют слова,

                а слова —

                        дела,

и глядишь,

        с небоскребов города,

раскачав,

        в мостовые

                вбивают тела —

Вандерлипов,

        Рокфеллеров,

                Фордов.

Но пока

        доллар

                всех поэм родовей.

Обирая,

        лапя,

                хапая,

выступает,

        порфирой надев Бродвей,

капитал —

        его препохабие.