Билет —

        щелк.

                Щека —

                        чмок.

Свисток —

        и рванулись туда мы,

куда,

        как сельди,

                в сети чулок

плывут

        кругосветные дамы.

Сегодня приедет —

        уродом-урод,

а завтра —

        узнать посмейте-ка:

в одно

        разубран

                и город и рот —

помады,

        огней косметика.

Веселых

        тянет в эту вот даль.

В Париже грустить?

        Едва ли!

В Париже

        площадь

                и та Этуаль,

а звезды —

        так сплошь этуали.

Засвистывай,

        трись,

                врезайся и режь

сквозь Льежи

        и об Брюссели.

Но нож

        и Париж,

                и Брюссель,

                        и Льеж —

тому,

        кто, как я, обрусели.

Сейчас бы

        в сани

                с ногами —

в снегу,

        как в газетном листе б…

Свисти,

        заноси снегами

меня,

        прихерсонская степь…

Вечер,

        поле,

                огоньки,

дальняя дорога, —

сердце рвется от тоски,

а в груди —

        тревога.

Эх, раз,

        еще раз,

                стих — в пляс.

Эх, раз,

        еще раз,

рифм хряск.

Эх, раз,

        еще раз,

еще много, много раз…

Люди

        разных стран и рас,

копая порядков грядки,

увидев,

        как я

                себя протряс,

скажут:

        в лихорадке.

Я стукаюсь

        о стол,

                о шкафа острия —

четыре метра ежедневно мерь.

Мне тесно здесь

        в отеле Istria[11] —

на коротышке

        rue Campagne-Premiere[12].

Мне жмет.

        Парижская жизнь не про нас —

в бульвары

        тоску рассыпай.

Направо от нас —

        Boulevard Montparnasse[13],

налево —

        Boulevard Raspail[14].

Хожу и хожу,

        не щадя каблука, —

хожу

        и ночь и день я, —

хожу трафаретным поэтом, пока

в глазах

        не встанут виденья.

Туман — парикмахер,

он делает гениев —

загримировал

        одного

                бородой —

Добрый вечер, m-r Тургенев.

Добрый вечер, m-me Виардо.

Пошел:

        «За что боролись?

                А Рудин?..

А вы,

        именье

                возьми подпальни…»

Мне

их разговор эмигрантский

        нуден,

и юркаю

        в кафе от скульни.

Да.

        Это он,

        вот эта сова —

не тронул

        великого

                тлен.

Приподнял шляпу:

        «Comment ça va,

cher camarade Verlaine?»[15]

Откуда вас знаю?

        Вас знают все.

И вот

        довелось состукаться.

Лет сорок

        вы тянете

                свой абсент

из тысячи репродукций.

Я раньше

        вас

                почти не читал,

а нынче —

        вышло из моды, —

и рад бы прочесть —

        не поймешь ни черта:

по-русски дрянь, —

        переводы.

Не злитесь, —

        со мной,

                должно быть, и вы

знакомы

        лишь понаслышке.

Поговорим

        о пустяках путевых,

о нашинском ремеслишке.

Теперь

        плохие стихи —

                труха.

Хороший —

        себе дороже.

С хорошим

        и я б

                свои потроха

сложил

        под забором

                тоже.

Бумаги

        гладь

                облевывая

пером,

        концом губы —

поэт,

        как блядь рублевая,

живет

        с словцом любым.

Я жизнь

        отдать

                за сегодня

                        рад.

Какая это громада!

Вы чуете

        слово —

                пролетариат? —

ему

        грандиозное надо.

Из кожи

        надо

                вылазить тут,

а нас —

        к журнальчикам

                премией.

Когда ж поймут,

        что поэзия —

                труд,

что место нужно

        и время ей.

«Лицом к деревне» —

        заданье дано, —

за гусли,

        поэты-други!

Поймите ж —

        лицо у меня

                одно —

оно лицо,

        а не флюгер.

А тут и ГУС

        отверзает уста:

вопрос не решен.

        «Который?

Поэт?

        Так ведь это ж —

                просто кустарь,

простой кустарь,

        без мотора».

Перо

        такому

                в язык вонзи,

прибей

        к векам кунсткамер.

Ты врешь.

        Еще

                не найден бензин,

что движет

        сердец кусками.

Идею

        нельзя

                замешать на воде.

В воде

        отсыреет идейка.

Поэт

        никогда

                и не жил без идей.

Что я —

        попугай?

                индейка?

К рабочему

        надо

                идти серьезней —

недооценили их мы.

Поэты,

        покайтесь,

                пока не поздно,

во всех

        отглагольных рифмах.

У нас

        поэт

                событья берет —

опишет

        вчерашний гул,

а надо

        рваться

                в завтра,

                        вперед,

чтоб брюки

        трещали

                в шагу.

В садах коммуны

        вспомнят о барде —

какие

        птицы

                зальются им?

Что

        будет

                с веток

                        товарищ Вардин

рассвистывать

        свои резолюции?!

За глотку возьмем.

        «Теперь поори,

несбитая быта морда!»

И вижу,

        зависть

                зажглась и горит

в глазах

        моего натюрморта.

И каплет

        с Верлена

                в стакан слеза.

Он весь —

        как зуб на сверле.

Тут

        к нам

                подходит

                        Поль Сезан:

«Я

        так

                напишу вас, Верлен».

Он пишет.

        Смотрю,

                как краска свежа.

Monsieur,

        простите вы меня,

у нас

        старикам,

                как под хвост вожжа,

бывало

        от вашего имени.

Бывало —

        сезон,

                наш бог — Ван-Гог,

другой сезон —

        Сезан.

Теперь

        ушли от искусства

                вбок —

не краску любят,

        а сан.

Птенцы —

        у них

                молоко на губах, —

а с детства

        к смирению падки.

Большущее имя взяли

        АХРР,

а чешут

        ответственным

                пятки.

Небось

        не напишут

                мой портрет, —

не трут

        понапрасну

                кисти.

Ведь то же

        лицо как будто, —

                ан нет,

рисуют

        кто поцекистей.

Сезан

        остановился на линии,

и весь

        размерсился — тронутый.

Париж,

        фиолетовый,

                Париж в анилине,

вставал

        за окном «Ротонды».

В авто,

        последний франк разменяв.

— В котором часу на Марсель? —

Париж

        бежит,

                провожая меня,

во всей

        невозможной красе.

Подступай

        к глазам,

                разлуки жижа,

сердце

        мне

                сантиментальностью расквась!

Я хотел бы

        жить

                и умереть в Париже,

если б не было

        такой земли —

                Москва.