– Гулька, знова до тебя листоноша! Держи лист, – сказала Фрося, когда Гуля вернулась домой.

И она протянула Гуле маленький, туго набитый конверт. На нем кривым, совсем детским почерком было написано: «Гуле лично». Письмо было от Нади.

«Дорогая Гуля, 

– писала она, –

не подумай, что я сошла с ума или у меня температура 40. Я решила экзаменов не держать и остаться на второй год».

Гуля усмехнулась:

«Решила»… Ну и Надька! Можно подумать, что все только и ждут ее решения!» И Гуля стала читать дальше:

«Впрочем, еще не совсем решила. Я раньше хочу посоветоваться с тобой. Ведь ты моя единственная подруга, и, кроме тебя, у меня никого, никого нет. С бабушкой я об этом говорить не могу. Да и вообще я с ней четвертый день не разговариваю. Она, конечно, подумает, что я просто лентяйка и не хочу заниматься летом. У нас с ней и так было слишком много разговоров из-за моих несчастных экзаменов. А уж сказать ей, что я сама, по своей воле решила остаться, об этом и думать нечего. Воображаю, какой ералаш поднимется у нас в доме!!! Лучше сказать об этом осенью, когда уже будет поздно…

Я здесь все время скучаю. На даче тут очень плохо. Местность ужасная. Не знаю, что дачники находят хорошего в здешнем лесу и в речке. Ничего в них особенного нет. Погода, правда, чудная, но жара невыносимая. Только по вечерам еще ничего, когда на небе звезды и кругом мертвая тишина. Знаешь, Гуля, от скуки я даже начала писать стихи – рифма у меня получается. Прочти и напиши свое мнение.

Посвящается Гуле К.

Я помню чудное мгновенье,

(эту строчку я взяла из Лермонтова, но дальше все свое)

С тобой ходили мы гулять.

Вокруг звенело птичек пенье,

И звезды начали сиять.

И месяц в голубом просторе

Глядел, сияя, с высоты,

У наших ног шумело море…

Сидели молча я и ты.

Теперь сижу я одиноко

С раскрытой книгой у окна.

Moй милый друг теперь далеко,

А я одна, одна, одна…

Это правда, Гуля. Я здесь действительно совсем одна (если не считать, конечно, бабушки). Тоска ужасная. Знакомых ни души. Вокруг какие-то дачники с маленькими ребятишками. Даже новое платье надеть некуда. Папа приезжает только по выходным дням. А бабушка беспокоится только об одном: о питании. Как будто на свете нет никаких умственных интересов. Делать здесь, на даче, решительно нечего.

Если бы не кофточка, которую я тут начала себе вязать, я умерла бы со скуки. (Это будет совершенно заграничный джемпер! Треугольник красный, треугольник синий, а рукава красные, с синими обшлагами. Очень здорово получается! Когда мне надоедает вязать, я подсовываю джемпер бабке. Она немного ворчит, но вяжет.)

Знаешь, Гуля, я думаю, что остаться на второй год в девятом классе вообще имеет смысл, так как экзаменов мне все равно не выдержать. Кроме того, мне будет легче учиться и останется время для чтения. Прочту всех классиков и что-нибудь научное. Напиши мне про свою жизнь. Счастливая, я слышала, ты с вышек прыгаешь, рекорды берешь, – не то что я, несчастная, должна киснуть на этой даче.

У нас тут очень много цветов. Они чудно пахнут по вечерам, если бы только не комары…

Жду ответа, как соловей лета… Целую тебя крепко.

Прочитав письмо. Гуля расхохоталась.

«Ну и Надька! – подумала она. – «Остаться на второй год вообще имеет смысл». И пусть остается на здоровье. Надо Мирре показать письмо – вот уж будет смеху!»

Гуля позвонила Мирре по телефону:

– Приходи, пожалуйста. Срочное дело.

И не прошло получаса, как Мирра явилась. Усадив ее на диван, Гуля дала ей Надино письмо.

Мирра поднесла листок к самым глазам. Сначала она читала молча, серьезно, слегка нахмурив брови, и вдруг повалилась на диван, захлебываясь от смеха.

– Знаешь что? – сказала она, вытирая слезы. – По-моему, умнее твоей Нади никого и на свете нет! Конечно, ей прямой смысл остаться на второй год в девятом, если не может перейти в десятый. Ну, что ты ей ответишь? Ведь она ждет ответа, как соловей лета.

– Так и отвечу: «Не томи свою душеньку – опущайся на дно! Если не можешь перейти, так оставайся».

– А про стихи что напишешь?

– Посоветую читать классиков и знать, у кого воруешь стихи. А то стащила строку у Пушкина, а говорит – у Лермонтова!..

Гуля увидела Надю только осенью, когда уже начались занятия. Они встретились в школьном коридоре на большой перемене. Надя благоразумно осталась на второй год, и учились они теперь в разных классах.

– Королёва, – сухо сказала она Гуле, – мне надо с тобой поговорить… Наедине!

– Ну, давай пройдем к окошку, – предложила Гуля. – Вот и будет наедине.

Они сели на подоконник. Надя молчала.

– Ну? – спросила Гуля.

– Неужели ты сама не понимаешь?.. – сказала Надя.

– Пока что нет.

– В таком случае, нам больше не о чем говорить! – произнесла Надя раздельно и отвернулась в сторону.

– Да перестань ты, Надька, комедию разыгрывать! Хочешь что-нибудь сказать, так и говори.

Надя резко повернулась к Гуле:

– Без комедий? Ладно! Ты не умеешь быть настоящим другом. Я никогда, никогда не думала, что наша дружба может так окончиться. Скажите пожалуйста! Она – в десятом, а я – в девятом… Какие же у нас могут быть общие интересы?.. Ты целые перемены ходишь то с Холодовой, то с Аганян, то с Шуркой Жуковым, а на меня – нуль внимания… Как будто я умерла! Да и покойникам друзья на могилу цветы приносят…

У Нади на глаза навернулись слезы.

– Я всегда считала, что дружба – это дружба! Ты на Северном полюсе, а я на Южном, и все-таки мы дружим. А что нас с тобой разделяет? Одна стенка!

– Нет, – сказала Гуля серьезно и тихо. – Не одна стен-ка.

– Две, что ли?

– Больше. Понимаешь, Надежда, вот мы с тобой сидим на подоконнике целых десять минут, и говорить нам не о чем. Ни до чего не договорились… Холодова, Аганян, Северный полюс, Южный – что за пустяки! Просто мы с тобой уже не маленькие, чтобы вместе в песочек играть. А почти взрослым людям из пустого в порожнее переливать незачем. Нет, я умею дружить, это ты неправду сказала!..

– С этой твоей Мирркой черномазой, что ли?

– Да, с Миррой. Я ее и люблю, и считаюсь с ней.

– Только потому, что она тебя обожает. «Гулька, ты талант!», «Гулька, ты гений!». А тебе того и надо. Не любишь правду слушать. А я уж такая: что думаю, то и говорю в глаза!.. Может быть, это грубо, что я тебе сейчас сказала…

– Не грубо, а глупо, если уж на то пошло! – сказала Гуля, слезая с подоконника. – Больше я с тобой объясняться не желаю.

– Передай привет и поцелуй своей Гарбель-Фарбель! – крикнула Надя ей вслед.

Гуля посмотрела на нее через плечо и только улыбнулась.

– Вот ты так гений, Надежда, – сказала она. – Настоящий гений!

Через два дня Гуля получила по городской почте письмо.

«Гуля! 

– писала Надя. –

За эти две ночи я очень много передумала. Нам необходимо еще раз поговорить наедине. Завтра на большой перемене я выйду на лестницу и буду ждать. Ты не знаешь, как я переживаю.

Внизу была приписка:

«Только, пожалуйста, не показывай это письмо Мирре Г. Она тебя не пустит… И вообще не доверяй ей! Если бы ты все про нее знала…»

Письмо было глупое и неприятное, но Гуля все-таки решила выйти на лестницу. Как-то неловко было отказываться от разговора с бывшей подругой.

Чуть прозвенел звонок, она вышла на площадку лестницы и огляделась. Никого не было. Гуля спустилась ниже и увидела Надю, окруженную несколькими девочками из ее класса.

Надя сидела на ступеньке без туфель, в одних чулках и показывала девочкам свои новые туфли, лакированные, с какими-то особенными кисточками.

– Видите, видите! – с азартом говорила Надя. – Этот лак нипочем не треснет, хоть по воде ходи. И каблук стаканчиком!

Девочки рассматривали туфли, а Надя продолжала:

– Правда, прелесть? Это мне папа из командировки привез. Ну, давайте туфли. Меня наверху ждут.

Но никто не ждал ее наверху. Гуля давно уже вернулась в коридор, чтобы не мешать Наде показывать свои новые туфли и переживать свои старые огорчения.