Самый трудный экзамен остался позади, и Гуля разрешила себе один вечер не заниматься и отдохнуть.

После обеда она поехала к Днепру.

Получив на водной станции байдарку, Гуля оттолкнулась от берега, уселась поудобнее и взялась за весло.

«Поеду вниз по течению, – решила она, – будет легче грести».

И, слегка опираясь на весло, Гуля отчалила. От лодки побежал кудрявый след. Острые верхушки тополей закачались в воде. Лодка легко поплыла.

Зеленые берега быстро уходили назад. Песчаный пляж у самого берега казался теперь узенькой желтой полоской. Дышать стало легко и привольно.

«Всю жизнь смотреть бы на Днепр, – думала Гуля, – ничего нет на свете лучше!»

Она оглянулась назад. Город исчезал в предвечернем тумане.

«Ого, как далеко я уже отплыла! Километра на два, а то и больше. Не пора ли домой?»

Гуля налегла на весло, чтобы повернуть, но течение противилось. Оно снова поставило лодку кормой к городу и понесло ее дальше, вниз по Днепру.

Гуля напрягла все силы. Лодка не поддавалась. Ее несло все дальше и дальше, туда, куда хотела река.

Оттого, что Гуля давно не гребла, и от сильного напряжения у нее заныли плечи, руки, спина.

«Дура! Вот дура! – ругала сама себя Гуля. – Куда же это я заехала на ночь глядя! Чего доброго, этак меня до самого гирла[2] дотащит, если только не перевернет».

Днепр разыгрался. Ветерок к вечеру становился все сильнее и упрямее. Поблизости не видно было ни хаты на берегу, ни лодки на воде. Помощи ждать было неоткуда. А темнота все густела.

Закусив губу Гуля изо всех сил боролась с Днепром. То она одолевала, то он брал верх.

«Нет, – подумала Гуля, – из этого толку не выйдет – у меня уже и руки не держат весло. Отдохнуть надо!»

И она, перестав бороться с рекой, положила весло. Днепру как будто этого только и надо было. Легонько покачивая, понес он лодку с Гулей, куда нес все, что попадало в его воды, – вниз и вниз.

«Ничего, ничего, далеко не унесешь! – говорила Гуля. – Вот отдохну немного, а тогда опять поборемся!»

И, вспомнив знакомую и любимую с детства песню, она запела:

От этих красивых и смелых слов, а может быть, и от звука своего голоса, такого молодого и звонкого, ей стало спокойнее.

Через несколько минут она почувствовала, что руки у нее отдохнули и плечи расправились. Она снова взялась за весло и неторопливо, ровно, как учили ее в Артеке, заработала попеременно обеими лопастями весла.

– Левая, греби, правая, табань! – командовала она себе. – Левая, греби!

И лодка наконец послушалась: она тяжело повернулась кормой к гирлу, носом к городу и, ныряя на каждой волне, стала медленно приближаться – метр за метром – к киевской пристани.

пела Гуля.

Когда она подъехала к водной станции, уже совсем стемнело. Принимая у нее байдарку, старик лодочник долго ее журил:

– Последняя пришла! Что же, мне тут ночевать из-за вас, что ли?

– Простите, дедушка, – ответила Гуля. – Я и сама не хотела далеко заплывать, да меня течением унесло.

Еле живая от усталости, добралась Гуля до дому. Кажется, никогда еще она не чувствовала себя такой разбитой. Фрося пожалела ее и принесла ей ужин в постель.

– Понимаешь, Фросенька, – говорила Гуля, уплетая за обе щеки вареники с вишнями, из которых так и брызгал сок, – понимаешь, полезла я сегодня к черту на рога без всякой тренировки…

– Ай-ай-ай, без тренировки!.. – сочувственно качала головой Фрося.

– В том-то и штука! Чуть не унесло меня, понимаешь. Но мне этот урок пригодится, увидишь сама. Вот кончу экзамены и буду каждый день грести, чтобы наловчиться. Весь Днепр пройду сверху вниз и снизу вверх.

– Ой, лишенько! – только вздохнула Фрося.

– Да, да, весь Днепр! Только теперь я буду умнее. Пока сил много, вверх по течению плыви, а когда устанешь, можно и вниз!..

На другое утро Гуля пошла к Наде, чтобы взять у нее задачник. Предстоял новый экзамен – геометрия. Нади не оказалось дома. Бабушка ее, худенькая, чистенькая (та самая, которая отказалась держать палец в чернилах), уговорила Гулю подождать Надиного прихода.

На обеденном столе лежало, раскинув рукава, голубое летнее платье (должно быть, то самое – «счастливое»). Бабушка разглаживала на нем оборочки.

– Не знаю, что мне с ней и делать, – говорила она, пробуя пальцем горячий утюг. – Совсем от рук отбилась моя Надюшка! Не постирает себе, не погладит. Вот нарядиться, погулять – это ее забота. Коза, да и только.

Духовой утюг с сердитым шипением задвигался взад и вперед по влажному голубому полотну.

– А вчера совсем меня расстроила, – продолжала бабушка. – «Я, говорит, геометрию сдавать не буду. И вообще больше ничего сдавать не буду». – «Как это так – не будешь?!» – говорю. «А я, говорит, на осень попрошу перенести. Осенью заодно с физикой сдам. Все равно, говорит, лето пропало!»

Бабушка налегла на утюг, и голубое полотно побледнело от прикосновения горячего металла. Утюг, разгораясь, свирепел все больше и больше, словно он, так же как и бабушка, был зол на Надю.

– Все экзамены на осень? – удивилась Гуля. – Да она же ни за что не сдаст!

– Я и то говорю, не сдаст, – вздохнула бабушка. – До слез меня вчера довела. – Старуха помахала в воздухе утюгом, чтобы немного охладить его. – В могилу меня эта вертушка загонит!

И, смахнув слезу, бабушка в последний раз провела утюгом по голубой ткани и положила сияющее чистотой платье на кружевное покрывало постели.

Из передней послышалось звяканье ключа.

– Вот и она, бессовестная, – сказала бабушка. – И жалко мне ее: все же сиротка, растет без матери, отец всегда в командировках, вот и делает что хочет…

Надя, кудрявая, легонькая, тонконогая, и в самом деле похожая на козу, вбежала в комнату и, поцеловав на бегу бабушку, а потом и Гулю, сразу устремилась к кровати.

– Вот спасибо, бабусенька! Я достала как раз билет на концерт Орловой, и мне необходимо свежее платье. Ах, у меня не бабушка, а чистое золото!

И, подумав, прибавила:

– Конечно, когда не ворчит.

Бабушка только вздохнула и пошла на кухню.

– Ты что это придумала, Надька? – начала Гуля. – Школу бросать, что ли?

– Тебе бабушка уже успела нажаловаться? – спросила Надя. – Я и не думаю бросать школу. А только хочу отложить эти чертовские экзамены на осень. Все равно осенью надо сдавать физику, заодно сдам уж все предметы.

– Сядешь ты, Надька, на мель со своим «заодно». Давно ли ревела на физике?

– Почему сяду? Подумай сама…

И Надя принялась доказывать Гуле, почему ей нужно перенести экзамены на осень. Во-первых, она так устала за год, что ей ничего не лезет в голову, а за лето она отдохнет и наберется сил… Во-вторых, летом в дождливую погоду очень приятно заниматься. («Все, равно, понимаешь, некуда идти!») В-третьих, учителя за лето тоже отдохнут и станут гораздо добрее.

– В-четвертых, – продолжала Надя, – мне в последнее время вообще не везет, определенно не везет! Лучше сейчас и не рисковать.

Гуля слушала ее, покачивая головой.

– Знаешь, – сказала она, – плыть по течению очень легко, одно удовольствие. Лодка как будто сама идет. А попробуй – поверни обратно. Тебя захлестнет так, что не выберешься!

Надя с недоумением смотрела на Гулю.

– Не понимаю, к чему ты это говоришь!.. То лодка, а это экзамен. Совсем разные вещи!

– И вовсе не разные! – с жаром сказала Гуля. – Ты пойми – это ко всему подходит, решительно ко всему. Только дай себе волю, начни жить как легче, и тебя понесет так, что не выплывешь. Это надо помнить всю жизнь. Это самое, самое главное!

Гуля до того разошлась, что и не заметила, как в комнату вернулась бабушка. Держа в руке кофейник, она стояла на пороге и слушала Гулю.

– Что правда, то правда, – сказала она наконец. – Я седьмой десяток доживаю, а то же самое слово в слово скажу. Опасно вниз по течению плыть…

– Да ты же никогда и на лодке не каталась! – перебила ее Надя.

– Было время – каталась, и побольше тебя, – усмехнулась бабушка.

Из передней донесся телефонный звонок. Надя опрометью бросилась из комнаты.

– Гуля, это тебя! – послышался ее разочарованный голос.

– Меня? – удивилась Гуля.

В телефонной трубке что-то отчаянно трещало и клокотало. Гуля сразу же догадалась, что это звонит Фрося. Фрося всегда кричала в трубку так, будто находилась за несколько тысяч километров от Киева.

– Фросенька, – сказала Гуля, – говори потише, я ничего не разберу…

Фрося стала говорить немножко спокойнее, и Гуля наконец услышала:

– Та бежи ж швыдче до дому, бо тебе батько выкликае з Москвы! Швыдче!

– Папа! – обрадовалась Гуля. – Бегу!

И она чуть не выронила телефонную трубку.

Когда она добежала до дому, сердце у нее билось так, что она не знала, сможет ли сказать отцу хотя бы одно слово. Но междугородная станция позвонила не сразу, и Гуля успела отдышаться.

Она не все услышала, что говорил ей отец, но разобрала самое главное: он позвонил ей только для того, чтобы поддержать ее в трудное время экзаменов.

Милый, знакомый отцовский голос, слабо доносящийся из такой дали, звучал еще ласковее и мягче, чем всегда.

И Гуля с особенной радостью кричала, нежно поглаживая рукой черную трубку:

– Да, да, держусь, папочка! По физике «отлично». И по литературе «отлично»! Миленький, дорогой мой, спасибо, что позвонил!..

Еще одно испытание

Со ступеньки на ступеньку проходила Гуля всю трудную и крутую лестницу экзаменов. Одна ступенька была пониже, другая – повыше, перед одной приходилось дольше готовиться к подъему, перед другой – поменьше.

А когда все ступеньки были наконец пройдены, лестница показалась Гуле вовсе не такой уж высокой.

Экзамены были сданы отлично, но отдохнуть Гуле не пришлось.

Впереди были новые испытания – на этот раз физкультурные: общегородское соревнование по плаванию и прыжкам.

После сидения за книжками Гуле особенно приятно было бегать на водную станцию.

Лето было уже в разгаре, и занятия из бассейна перенесли на водную станцию, на Днепр.

У Гули обгорел нос, и вся она стала шоколадная, только волосы еще больше посветлели.

Подготовка шла прекрасно – хоть завтра прыгай с вышки на глазах у всего Киева. Не хватало одного: резиновой шапочки. Но, как назло, шапочки не было в то лето ни в одном магазине.

– Знаешь что? – сказала ей как-то Мирра Гарбель, которая принимала самое близкое участие во всех Гулиных делах. – Выпишем шапочку из Ленинграда, прямо с «Треугольника».

– С ума сошла! – сказала Гуля.

– Да нет, ты же все-таки артистка. Может быть, они тебя знают.

– Много таких артисток! – сказала Гуля.

Но Мирра решительно взяла чернильницу, лист бумаги и села сочинять письмо.

Через несколько минут перед Гулей лежал черновик письма, написанного тонким, красивым Мирриным почерком:

«В комитет комсомола фабрики «Красный треугольник»

Дорогие товарищи!

Простите, что обращаюсь к вам. Не знаю, помните ли вы меня. Я снималась во многих кинофильмах: «Дочь партизана» и пр. Сейчас мне предстоит участвовать в общегородских соревнованиях по плаванию и прыжкам. Я должна буду прыгать с десятиметровой вышки, а у меня нет резиновой шапочки. Не можете ли вы помочь мне…»

Гуля пробежала глазами черновик письма и взялась за перо.

– «Десятиметровой» не надо. Не все ли им равно, с какой вышки я буду прыгать… «И пр.» не надо. Не так уж много я снималась в кино…

– Да ты так все выбросишь! – сказала Мирра и закрыла рукой черновик.

– И надо бы все выбросить, – проворчала Гуля. – Совестно посылать. Только и дел у фабрики, чтобы заниматься такими пустяками, как моя шапочка.

– Да ведь шапочка тебе не для красоты нужна, а для общегородского состязания.

– Ладно уж, пошлем! – сказала Гуля. – Посмотрим, что из этого нахальства выйдет.

И, нахмурив брови, она переписала письмо.

Но вспоминать о нем ей было неловко и неприятно. Она по-прежнему бегала по магазинам в поисках шапочки.

И вдруг за два дня до соревнования, рано утром, Фрося испуганно разбудила ее:

– Листоноша до нас прийшов. Расписатись треба: тутоньки и тамочки!

Гуля спросонья схватила перо и расписалась «тутоньки» и «тамочки».

А потом развязала шнурок, которым был перевязан небольшой аккуратный пакет с ленинградским штемпелем и треугольником «Красного треугольника».

В пакете были две чудные резиновые шапочки – голубая с желтыми полосками и красная с белыми.

И это еще не все.

В той же посылочке оказались две пары резиновых туфель, легких, как перышко. Самое удивительное было то, что они пришлись Гуле как раз по ноге.

– И как это на фабрике угадали номер моей лапы? – удивлялась Гуля, примеряя тапочки.

Фрося даже прослезилась.

– Не наче – сказка, – говорила она.

– Голубые я себе возьму, – сказала Гуля, – а красные туфельки и шапочку подарю Мирре. Она черненькая, ей красное пойдет.

Гуля завернула подарок в газету и только после этого обнаружила в обертке пакета письмецо.

«Дорогая Василинка! 

– писали ей комсомольцы «Красного треугольника». –

Держи высоко наше комсомольское знамя, а мы пришлем тебе столько шапочек, сколько понадобится для всех состязаний.

С пламенным комсомольским приветом комсомольцы «Красного треугольника».

Гуля перечитала это письмо десять раз подряд и побежала к Мирре.

Спускаясь по лестнице, она думала о Ленинграде, о незнакомых друзьях, которые прислали ей такое хорошее письмо, о том, что она непременно поедет в Ленинград, увидит его дворцы, парки, его гранитные набережные, его старые знаменитые заводы.

«Фрося верно сказала, – подумала Гуля, – как в сказке!..»

А Фрося, закрыв за Гулей дверь, вышла на балкон и, облокотившись о решетку, долго следила глазами за своей любимицей.

– Ой яка дивчина! Гарна дивчина!

И вот наступил день физкультурного праздника. Гуля в своем купальном костюме и в резиновой шапочке поднималась по шаткой лестнице десятиметровой вышки. Внизу виден был как на ладони берег Днепра. Он был усеян яркими пятнами – это горели на солнце всеми цветами радуги платья, шляпы бесчисленных зрителей, заполнивших весь амфитеатр.

Духовой оркестр играл на берегу какой-то веселый марш. И чем выше поднималась Гуля, тем тревожнее и вместе с тем радостнее становилось у нее на душе.

Соревнования по прыжкам уже подходили к концу. Гуля должна была прыгать последней.

Еще не утихли аплодисменты, вызванные прыжком предпоследнего прыгуна, когда Гуля поднялась уже на самый верх и остановилась посередине дощатой платформы. Далеко внизу осталась восьмиметровая площадка.

Гуле вспомнилось, как страшно ей было прыгать с такой высоты в первый раз – в день, когда ее приняли в комсомол.

Постояв несколько секунд, Гуля уже приготовилась к разбегу, но в эту минуту где-то совсем рядом протяжно и гулко загудел теплоход. Вся вышка вздрогнула и закачалась, как верхушка высокого дерева на ветру. Гуля еле-еле удержалась на ногах. Вышка ходила ходуном. Но вот теплоход прошел дальше, и волнение на реке стало успокаиваться. Вышка снова водворилась на место.

Гуля посмотрела вниз. Она уже привыкла за дни тренировки к такой высоте, но тогда внизу зеленел берег и не было этих тысяч устремленных на нее глаз. Сердце у нее забилось так, что захватило дыхание. Ей предстоял сложный прыжок – полтора сальто вперед.

«Боюсь? – подумала Гуля. – Нет, не боюсь!»

Она оттолкнулась, уже в воздухе сжалась вся в комочек и, обхватив колени руками, полетела.

На лету, в воздухе, она сделала оборот, выпрямилась, как пружина, и совершенно беззвучно, без брызг вошла в воду.

Гуле казалось в эти мгновения, что она летит целую вечность.

А когда она снова вынырнула из воды и поплыла к трапу, ее оглушил плеск многих тысяч ладоней. Людей она не видела. Ей казалось, что рукоплещет весь берег, весь Днепр.

Она оглянулась в сторону судей и увидела несколько высоко поднятых щитов. На каждом щите горела ярко-красная цифра «9». Это была высшая оценка, которая давалась прыгунам на сегодняшнем соревновании.

Домой она возвращалась со стадиона поздно вечером. Она шла, как всегда, со своим верным другом – Миррой.

– Везет тебе, Гуля, – сказала Мирра, пожимая ей руку, – все на свете тебе удается.

– Нет, не то что везет, – подумав, ответила Гуля, – а просто я стараюсь всего добиваться. Каждый, по-моему, везет себя сам. И я тоже сама себя везу.

– Я очень верю в тебя, – серьезно сказала Мирра.

А наутро она прибежала к Гуле радостная и взволнованная.

– Гулька, твой портрет в «Советской Украине»!

И она протянула Гуле свежий номер газеты.

Гуля была снята во весь рост, в купальном костюме.

Под снимком была подпись:

«Лучший прыгун водной станции «Вымпел» Гуля Королёва».

– Как тебе нравится этот «лучший прыгун»? – спросила Мирра.

Гуля посмотрела на снимок:

– Скажите пожалуйста! Сняли! Да еще во весь рост! Только я тут не в фокусе.

– А ты не привередничай! – сказала Мирра. – Очень даже в фокусе. Повесь портрет на стенку.

– Вот еще! Я его лучше папе отправлю. Я знаю, ему приятно будет. А пока пошлю родителям по телеграмме. Ведь все-таки их единственная дочь перешла в десятый класс и общегородские соревнования выдержала! Это не каждый день бывает.

И девочки отправились на почтамт. Присев у стола, Гуля написала две телеграммы одинакового содержания – в Сочи и в Москву:

«Экзамены сдала соревнование также голова цела не простудилась не утопилась целую».

И подписалась:

«Десятиклассница».

Отправив телеграммы, Гуля почувствовала, что у нее с этой минуты начался отдых.