В сумерках наступал час, когда Дутр уже не думал защищаться. К вечеру его лихорадило, и он позволял прикасаться к своим рукам, лбу, не закрывал отчужденно глаза. В расстегнутой у ворота пижаме, с тонкой шеей, он становился маленьким мальчуганом. Одетте хотелось схватить его на руки, прижать к груди и баюкать, но она понимала, что стоит ей позволить себе хоть малейшую нежность, как она потеряет его навек. Но она ждала своего часа — часа, когда ей позволено будет снять гнетущую его тяжесть, и она готовилась к нему, подбирая заранее слова. На тайны жизни и смерти у нее был инстинкт повивальной бабки. После обеда она уносила поднос, взбивала подушки и оправляла постель, они обменивались скупыми фразами, глядя на кружок света от ночника.
— Тебе лучше?
— Да. Думаю, скоро совсем поправлюсь.
— Чего тебе хочется?
— Ничего, спасибо.
Одетта, которая вот уже тридцать лет не держала в руках спиц, начала вязать, чтобы подольше посидеть возле него. Пьер дремал. Время от времени он вздрагивал, стонал, Одетта гладила его лоб, касалась пальцами век, словно закрывала глаза покойнику. Наклоняясь над ним, она шептала:
— Усни, мой малыш.
Лицо Дутра разглаживалось. По-иному ложились тени на ввалившиеся глаза, щеки. Одетта чувствовала, что он не гонит ее. Он готов был сдаться. Она удвоила нежность, заботу, внимание. И мало-помалу он позволил себе раствориться в волнах ее нежности, может, слишком уж обволакивающих. Но так сладостно было оставить борьбу. И когда она тихо-тихо шепнула ему, коснувшись губами его уха: «Пьер, милый, я знаю, ты убил Хильду…» — внутри у него что-то больно и счастливо вздрогнуло, и отяжелевшее тело обмякло в теплой постели. Долгое странствие подходило к концу. В этот вечер Одетта больше ничего не сказала. Она долго сидела возле спящего Пьера. На следующее утро они отважились взглянуть друг другу в глаза, как любовники после ночи любви, и поняли, что обрели тайное согласие. Они ждали сумерек, словно речь шла о любовном свидании, и от великого нетерпения у них срывались голоса и становились неуклюжими пальцы. Одетта взялась за вязание:
— Ты убил ее, так как не мог больше жить между ними. Ты уже не знал, какую из них любишь, да? Конечно, я все поняла…
Пьер, прикрыв глаза, ждал с жадностью ребенка, слушающего страшную волшебную сказку.
— И что дальше? — спросил он.
— У меня хватило ума понять, что ты злишься на меня из-за сиротского детства, ремесла, которое я тебе навязала, фургонов, Людвига… и просто на меня!
Спицы тоже вели свой сложный, умиротворяющий разговор. Одетта говорила не спеша, спокойно, время от времени умолкая.
— Я так любила жить!.. Долгие годы я забывала о тебе, мой бедный малыш. Я и не подозревала, что ты так чувствителен. Прости.
Глухой монотонный голос дрогнул. Она сидела слева от него и так близко, что он угадывал движения ее губ, заминки в мыслях, стук сердца. Его обволакивал и баюкал ее хрипловатый голос. И он словно зачарованный томился горькой и сладкой истомой.
— Я догадывалась, что ты сбежишь от меня с первой встречной девицей. Но случилось так, что нам достались близнецы…
Спицы замерли, Одетта искала слова. Сквозь густую тишину просачивалось издалека радио. Между улицей и Пьером выстроилось столько комнат, коридоров, лестниц, что ничто дурное не могло до него дотянуться. Он был в безопасности, слушая этот хриплый голос, который знал столько разных вещей.
— К тому же я ревновала, — продолжала Одетта. — Лучше, чтобы ты знал и это. Сестричек-то я хорошо себе представляла. Для тебя они были чудом из чудес, а для меня!.. Я во всем виновата. Будь я поумнее, я, может быть, и помогла бы тебе…
Они вместе увидели фургоны, стоящие в тени сосен. Хильда в лунном свете поднялась по ступенькам в один из них.
— Ты сговорился с ней, — сказала Одетта. — Поневоле сговорился. Но честно сказать, я не сразу сообразила. Хочешь, расскажу, что я поняла?
Пьер, соглашаясь, опустил веки.
— Когда Владимир сказал, что сама она не могла удавиться, я задумалась… Как-никак, я тридцать лет занимаюсь свои ремеслом, в этом все дело, я сумела добраться до сути… Раз Хильда не могла себя задушить, значит, когда я увидела ее на полу в первый раз, прежде чем пошла за Владимиром, она была еще жива… А пока меня не было, ты потянул за веревку. Другого быть не могло.
Одетта положила вязанье на колени и покачала головой. Она восхищалась ловкостью сына и не скрывала восхищения.
— Смело сделано!.. Но почему Хильда согласилась стать твоей сообщницей? Потому что ей и в голову не приходило, что она может стать жертвой, так ведь? Нет, нет, не говори ничего… Я же и так все поняла… Она ревновала к сестре, и кончилось тем, что она ее возненавидела… Тогда ты уверил ее, что хочешь убить Грету, и попросил ее тебе помочь… Они были так похожи… И шрам почти уже исчез…
Дутр смотрел на потолок, по которому бродили причудливые тени. Он опять согласно опустил веки. Да, Хильда со всем согласилась, все приняла. План казался обоим великолепным. Оба с нетерпением ждали случая. А теперь он бы отдал жизнь, только чтобы забыть… чтобы никогда больше не видеть Хильды, такой простодушной, такой доверчивой!.. Она упала с веревкой на шее, и как только Одетта побежала за Владимиром, ему оставалось только тянуть за концы, тянуть до тошноты… Хильда сама попалась в ловушку… Но до последней секунды он мог выбирать.
— Чем тебя обидела Хильда? — спросила Одетта.
Он пожал плечами. Нужно ли что-то объяснять? Что за нелепость объяснять, вытаскивать причины и того мерзкого червячка, который гнездится в глубине сознания! Хильда видела его, когда он лежал в прицепе возле Греты, онемев от любви. Она в конце концов призналась ему после жуткого скандала. Хильда стала врагом. И к тому же одна из них была лишней…
Дутр повернулся на бок, чтобы Одетта не заметила, что он плачет. То, о чем она догадывалась, была такая малость. Но глубинные причины! Кто и когда понимал их? Кому он может признаться, что всячески пытался убедить себя в собственной невиновности, в том, что никакого преступления не было. Кому? Какому судье? Он почти, мол, и не убивал. Чуть-чуть потянул веревку. Веревку, которая и так уже затянулась. Да, Хильда еще не умерла, но она уже лежала на полу и казалась мертвой! Как незаметно, легко исчезал из жизни — нет, даже не случайный человек, а двойник, призрак той, другой, которая жила, ее тень, которая вдруг неслышно ушла в свою ночь. Одетта это сразу сообразила. Поэтому и придумала похоронить ее в чаще леса. Но не подумай она, он бы сделал это сам. После Гамбурга Хильда уже не существовала. Так почему нужно было без конца видеть ее перед собой?
Плечи у него затряслись от рыданий. Одетта наклонилась, поцеловала его и взяла за руку.
— Все кончилось, мой маленький. Спи. Я-то знаю, что ты ни в чем не виноват.
Она не спала всю ночь. Рано поутру, когда Дутр открыл глаза, она сидела возле него и впервые после многих-многих дней улыбалась.
— Видишь, — шепнула она. — Дело пошло на лад. Слова — они лечат. А с отравой ты справишься… Увидишь, все пройдет!..
Дутр тоже улыбнулся — неловко, пристыженно, как наказанный ребенок.
— Знаешь, — начал он, — только ты не сомневайся… Грету я не убивал. Я бы никогда не смог… Она покончила с собой. Она была так несчастна… Ей было страшно. Я нашел ее, она уже висела…
Одетта обняла его за плечи.
— Рассказывай, Пьер… Скажи мне все…
— Да, так оно и было, — вновь заговорил он. — Ты и сама знаешь, что она была мертва уже несколько часов. Она повесилась в дороге… Когда я увидел ее с веревкой на шее, на крюке, а под ногами отброшенный табурет, я подумал, что если положу ее на пол и сделаю так, будто она умерла, как Хильда, никто из вас не заподозрит меня в смерти Хильды…
— Значит, она и в самом деле покончила с собой, — проговорила Одетта.
— Да… Не знаю, как у меня хватило сил снять ее, развязать скользящую петлю, отвязать веревку… Потом я потерял сознание. Меня поддерживал только страх перед тобой и Влади. Я боялся, как бы вы не поняли всей правды, не поняли, что случилось с Хильдой. Меня грыз страх. Маскируя убийство Греты, я как бы обелял себя в ваших глазах… а для себя… я надеялся… что мне станет легче.
— Но я ни в чем тебя не упрекнула.
— Ты — нет. Только Влади. Он ушел от нас.
— И поэтому ты обрек себя на роль автомата?
— Может, и потому. А еще для того, чтобы быть с ними.
— С кем?
— С ними… с Хильдой… С Гретой…
Этого Одетта уже не понимала. А он так явственно ощущал то одиночество, которого никак не мог достигнуть. Стать никем — оболочкой, машиной без сознания, воспоминаний, угрызений… Больше никем не быть!.. Если бы ему было пятьдесят, как его отцу… Но нет, он еще не успел дойти до такой безнадежности! Может, и не хочет доходить!
— По существу, — заметила Одетта, — тебя вынудили обстоятельства… Ты запутывался все больше и больше, потому что боялся меня.
— О нет, не тебя.
— А кого?
— Всех! Самой жизни!
— Но теперь все пойдет по-другому, малыш. И думай о будущем, которое тебя ждет.
* * *
В дверь постучали около полудня. Одетта была в городе. Постучали еще раз и вошли. Вошли двое в габардиновых пальто, в надвинутых на глаза фетровых шляпах, руки они держали в карманах.
— Пьер Дутр?
— Да.
Они медленно подошли к его постели — один слева, другой справа. Они были точь-в-точь такими, какими Дутр представлял их себе. Совсем не злые, основательные и подтянутые. У того, что повыше, был странный шрам на щеке — шрам, похожий на трещину. От них пахло уличной сыростью и реальностью. Дутр откинулся на подушку и улыбнулся.
— Я ждал вас, — сказал он тихо. — Ждал так давно.
Горло у него перехватило, но не от страха. Ему так хотелось вернуться к людям.
