Кира закричала. Волокна утробы раздирали ее – кожу, мышцы, органы, кости. Раздирали все. Ее тело рвалось на части, превращалось в лохмотья, как старый костюм.

Но Семя все еще пронизывало ее плоть и наконец-то оказало Утробе сопротивление, включилось в борьбу, пытаясь защитить Киру, но при этом стремилось и сплавиться со своей утраченной частью. Эти два желания противоречили друг другу, да и если бы Семя всецело сосредоточилось на спасении Киры, от него оставалось уже слишком мало, чтобы отбиться от могущественной Утробы.

Полная беспомощность. Столь же полное чувство поражения. Такое мучительное, что даже всепоглощающее страдание – и ее, и Утробы – меркло по сравнению с ним. Она бы вынесла любую боль, какую только можно вообразить, ради достойной цели, но поражением терзание ее плоти усугублялось тысячекратно.

Это неправильно. Все это неправильно. Смерть Алана и ее товарищей по команде, уничтожение «Смягчающих обстоятельств», возникновение Утробы, многие тысячи разумных существ: людей, медуз, жутей, погибших за десять с половиной месяцев войны. Столько страданий, столько боли – и ради чего? Все неправильно. А самое страшное – в результате узор Семени будет так искажен и извращен, что его миссией – а значит, и ее миссией – станет смерть, уничтожение, разрушение.

Гнев обернулся скорбью. Так мало осталось от нее самой. Кира не надеялась еще долго продержаться в сознании. Несколько секунд, а то и меньше. Ее мысли обратились к Фалькони, к их единственной совместной ночи. Соленый вкус его кожи. И как их тела соприкасались, прижимались друг к другу. Его тепло внутри ее тела. Это были последние в ее жизни мгновения нормальной жизни, близости с другим человеком.

Мышцы его спины напрягались под ее ладонями, а там, позади, на столе с монитором, стояло кривое деревце бонсай – единственная живая зелень, уцелевшая на «Рогатке». Постой, но его же там не было или?..

Зеленое деревце. Напоминание о садах Вейланда, полных жизни, благоуханных, уязвимых, бесконечно драгоценных…

И тогда, в самом конце, Кира сдалась. Она приняла свое поражение и отреклась от гнева. Больше не было смысла в борьбе. К тому же она понимала боль Утробы и причины ее гнева. По сути своей они не так уж отличались от ее боли и гнева.

Если б она могла заплакать, заплакала бы. И в этой крайности, когда она подошла к пределу своего существования, теплая волна омыла Киру, успокаивая, очищая, преображая искупительной чистотой.

«Я прощаю тебя», – сказала Кира. И, уже не отвергая Утробу, обняла ее, открылась, приняла ее в себя.

Что-то сместилось…

Когда волокна Утробы коснулись ее, неумолимо разнимая ее плоть, на миг их движение замерло. Неустанная деятельность остановилась. А потом Кира почувствовала нечто неожиданное: не Семя потекло в Утробу, а Утроба хлынула в Семя, соединяясь с ним, превращаясь в него.

Кира ощутила прилив материи и приголубила ее, словно дитя у себя на коленях. Ее боль унялась, отступила и боль той плоти, которая перешла к ней под контроль. Она принимала в себя все больше, ее Я расширялось, и появилось новое измерение, только что обретенное самосознание, словно перед ней открывался непривычный вид.

Гнев Утробы удвоился и учетверился. Погибельная мерзость тоже почуяла перемену, и ее ярость разбушевалась безудержно.

Она нанесла удар со всей силой и злобой своего изувеченного тела, давя Киру, сжимая, выкручивая, пытаясь разрезать, но стоило фрактальным волокнам Утробы сомкнуться вокруг Киры, как они слабели, и сливались с Семенем, и попадали под власть Киры.

Вой истерзанного разума Утробы достиг апокалиптической мощи, из ее средоточия полыхнула, как новая звезда, чистая, безграничная ненависть. Эта тварь билась, как в конвульсиях, но ее неистовство не могло уже остановить Киру.

Ибо Кира больше не сражалась с жутью, нет: она позволила ей быть тем, что она есть, она признала ее существование и свою причастность к ее появлению и тем исцелила измученную плоть Утробы.

По мере того как Кира распространялась все дальше, она чувствовала, как сама она истончается, теряется в возрастающей массе Семени. И теперь она этому не противилась. Отказаться от своей воли – единственный способ побороть Утробу, и Кира отреклась, раз и навсегда.

Небывалая ясность вобрала сознание Киры. Сейчас она не могла бы ответить, кто она и как появилась на свет, но чувствовать она чувствовала все: давление Утробы, сияние звезд вокруг, наслоения близковоний и опоясывающие все это ленты фиолетового излучения, пульсирующие, как нечто живое.

Разум Утробы метался, сопротивлялся с возрастающим неистовством, а Семя приближалось к нему, глубоко зарываясь в складки кровавого мяса. Теперь уже основная часть этой горы плоти находилась в распоряжении Киры, и она тратила не меньше энергии на то, чтобы исцелить многочисленные кровавые раны, чем на поиск мозга. Она уже знала, что извращенное сознание Карра и Квона близко. Его постигло величайшее разочарование, и Кира понимала, что, представься ему хоть тень шанса, этот единый ум – единое безумие – вновь примется размножаться, заполоняя своими муками галактику.

Ни она, ни Семя не могут такое допустить.

Вот оно. Осколки костей, а между ними плоть помягче, не такая, как в прочих местах Утробы: плотная паутина нервов, выползающая из серого нутра. Это оно. Даже на расстоянии и Кира, и Семя поежились от обжигающей ненависти, кипевшей внутри. Кира хотела бы соединиться с этой мозговой тканью и исцелить ее – получилось же с Грегоровичем, – но разум Утробы все еще оставался слишком сильным противником. Такая попытка могла обернуться очередной утратой контроля над Семенем.

Нет. Тут одно решение – убийственный удар.

Кира приказала волокнам затвердеть в клинок, замахнулась и…

Со стороны одной из планет возле тусклой бело-голубой звезды донесся сигнал. Это были электромагнитные волны, но Кира воспринимала их так же отчетливо, как голос: пронзительная морзянка, насыщенная зашифрованной информацией.

Внутри Киры электрический ток потек и достиг проводов «Касабы». Какая-то деталь сдвинулась внутри снаряда и встала на место с громким стуком. С ужасающей отчетливостью Кира осознала: Активация.

Не оставалось времени, чтобы спастись. Времени вообще не оставалось.

Алан!

И во тьме воссиял свет.