В тот миг, когда Семя соприкоснулось с Утробой, разум Киры заполнился неистовым воплем. Громче урагана, громче ракетного двигателя – от пронзительного воя чуть не лопался череп.

Сила столкновения была больше, чем от любой перегрузки в ее жизни. В глазах полыхнуло красным, суставы закричали от боли, когда кости плотно прижались друг к другу, выдавливая синовиальную жидкость, сжимая связки. Как далеко внутрь этот толчок внес ее и «Касабу», Кира не знала, но догадывалась, что пока этого недостаточно. Ей требовалось оказаться возле скрытого средоточия Утробы и лишь тогда взорвать снаряд.

Она не стала ждать нападения, она сама нанесла удар, предоставив Семени полную, небывалую свободу действий. Утроба разозлилась, но и Кира тоже, и Кира дала волю своему гневу. Каждая капля страха, разочарования, горя переплавились в топливо, гнавшее ее в бой.

Чужь откликнулась, она резала и рубила, как взбесившаяся бензопила, пробиваясь все глубже в дебри дикого мяса. Их обеих омывали реки горячей крови, и тот вой, что Кира слышала мысленным слухом, окрасился теперь болью и паникой.

А затем плоть сгустилась и надавила изнутри – с неукротимой силой. Кира не уступала, и, если бы Утроба состояла только из плоти, Кира одержала бы победу. Но там была не только плоть: эта раковая опухоль была пронизана теми же волокнами, из каких состояло и Семя, паутиной черных, твердых, как алмаз, нитей, которые двигались и распространялись с беспощадной настойчивостью, тащили, резали, душили.

Когда обе части чужи соприкоснулись, они вступили в яростную борьбу. Поначалу ни одной не удавалось взять верх, их способности были равны, однако затем Кира с тревогой заметила, как ее вторая кожа растворяется под атакой вражеских нитей. И тревога сменилась ужасом, когда она поняла, что обе чужи стремятся к слиянию. Семя не делало различия между той своей частью, что была соединена с Кирой, и той, что прилепилась к Утробе. Это были две половины одного и того же организма, и обе они хотели вновь сделаться целым. Кира закричала в отчаянии: внешняя поверхность Семени продолжала сплавляться с Утробой, а сама она теряла контроль. Потом ее словно пронзил разряд электрического тока, Кира забилась в конвульсиях. Словно тысячи искрящихся проводов разом коснулись ее. Рот наполнился кровью – горячей, вкуса меди.

Избыток сенсорной информации затопил ее нервы, и на миг Кира перестала соображать, кто она и где.

Теперь она ощущала Утробу так же, как ощущала собственное тело. Плоть громоздилась на плоть, пульсировали в агонии обнаженные нервы, терзались конечности, мышцы, перепутанные и перекрученные внутренние органы. Элементы человеческого и медузьего тела сочетались друг с другом без всякого понимания их структуры и назначения. Ихор тек по венам, предназначенным для крови, кровь струилась в губкообразных тканях, которые должны наполняться более вязкими жидкостями; кости скребли по связкам, мышцам, другим костям; щупальца давили на взбухающие внутренности, и все дрожало в безмолвном крике.

Если б не волокна чужи, пронизывающие Утробу, поддерживающие ее, весь этот чудовищный ужас умер бы в считаные минуты, а то и мгновения.

Боли сопутствовал сокрушающий голод, первобытная потребность есть, расти и распространяться безгранично, как будто встроенные в Семя ограничители перегорели и осталось лишь это желание захватить все. А еще в эмоциях Утробы присутствовало садистское ликование, и это не удивило Киру: эгоизм, в отличие от доброты, – базовая эмоция. А вот чего она не ожидала, так это детской растерянности.

Разум, порожденный соединенными мозгами Карра и Квона, никак не мог постичь обстоятельства, в которых очутился. Он воспринимал лишь свое страдание, ненависть и страсть умножаться, покуда не покроет собой каждый сантиметр каждой планеты и каждого астероида во Вселенной, пока его отпрыски не заполонят пространство возле каждой звезды на небосводе, пока каждый луч света не будет высосан жизнью, жизнью, ЖИЗНЬЮ, которая выйдет из их исковерканных чресл.

Вот чего он так желал, этот разум. Вот в чем нуждался.

И Кира закричала в темноту, противясь Утробе, напрягая свой разум, тело, Семя. Она противопоставила собственный гнев, собственную ненависть этому чужищу, она раздирала окружавшую ее плоть с силой отчаяния – так бьется животное, зажатое в пасти хищника. Но ничего не вышло из ее отчаянных потуг: перед яростью Утробы ее гнев был что свеча по сравнению с вулканом, ее ненависть – вопль, заглушенный бешеной бурей.

Непостижимая мощь Утробы охватила ее. Пленила ее. Ослепила. Она делала тщетными все ее попытки, она превосходила и подавляла любые ее усилия. Семя таяло, рассыпалось атом за атомом, присоединялось к Утробе. И чем отчаяннее Кира боролась, тем быстрее ускользала от нее чужь.

Утроба уже почти соприкасалась с обнаженной кожей – ее кожей, не «скинсьютом», – и тогда Кира поняла, что времени больше нет. Если действовать, то прямо сейчас, иначе все, что ей удалось свершить, пропадет зря.

В панике, почти безумии, она поискала контрольную панель «Касабы» – остатками щупалец, еще уцелевшими от Семени. Вот они, под щупальцами чужи – твердые квадратные кнопки.

Она начала вводить код активации.

И тут… она лишилась щупалец. Они обмякли, потекли, словно вода, в подступающую тьму. Плоть соединилась с плотью и унесла с собой последнюю надежду Киры.

Она проиграла. Полностью и окончательно. И она сама вручила врагу человеческого рода то, что оставалось единственным шансом людей на победу.

Гнев Киры вспыхнул ярче прежнего, но то был тщетный, безнадежный гнев. А потом утекли последние молекулы чужи, и плоть Утробы обрушилась на нее – горячая, удушающая.