Сам Король тоже захочет рассказать о себе. В возрасте шестнадцати лет он впервые попытался стать писателем, знаменитым, конечно, и в автобиографическом романе напишет буквально следующее:
«Сначала я был дурак, потом сделался умным. Дело было так. Однажды летом мы шли на базар, а у меня было плохое настроение. У меня всегда было плохое настроение. Ну не то чтобы так уж всегда, а как стал подрастать, мысли всякие полезли в голову, бывало, такая тоска нападет; только слюни я распускать не привык. Когда родная тетенька выкурила меня из-под своего крова, меня через гороно отправили в детдом за Урал. Там, с одной стороны, было неплохо: кормили, одевали, велели учиться и на простынке спать укладывали. Там был этот Федотов, не любил меня, обижал, знал, гад, что я жаловаться не пойду. Конечно, я сам был не сахар, настырный был и не любил себя хорошо вести. Обозлился я и решил из детдома сбежать. Добрался до Москвы на поездах. Там хотел на фронт уехать, разведчиком чтобы быть и с отцом встретиться. Все просил солдат, которые в теплушках сидели: возьмите, а они посмеются и хлеба мне дадут, а я заплачу. Меня поймали и опять отправили в детдом, где был Федотов. Я и в другой раз сбежал, опять доехал до Москвы и с карманниками подружился. Спер у одной женщины сумочку из кожи. Хорошая такая женщина была, красивая. Она рот разинула, я у нее сумочку — того… Нечего рот разевать. В сумочке мелочь была и хлебные карточки. После я к себе добрался, пришел к тетеньке и подмигнул ей: мол, теперь не выкуришь. Стал я у нее жить непрошеным постояльцем, что хочу, то и делаю — хочу ночую, хочу нет, и в школу могу не ходить, и делать мне ничего не надо, а тетенька меня стала бояться. Для виду в школу поступил, в пятый класс для переростков, а сам целые дни на базаре. И сходило все. И шпана меня уважала. А все как-то не так… Чего-то не хватает… Втемяшится что-нибудь, и тоскую; и воспоминания, тоска — и все; зло на что-то. Так уж…»
Король был приметным в этой зловредной тройке. Его правую щеку украшал шрам. Он выделялся ростом и широкими плечами, в нем можно было с уверенностью определить значительную физическую силу. Несмотря на свою цыганскую внешность, он был самый настоящий русский, и звали его Васькой, а черный с кольцами чуб был распущен им из-под кепочки умышленно — любил, когда его принимали за цыгана. Он казался плохо выспавшимся и молча курил с недовольным выражением лица; папироса двигалась у него во рту, задерживаясь на языке, и он только раз захватил ее пальцами, чтобы перекусить замусоленный кончик, затем снова опустил руки в карманы брюк. Он обладал непостоянным характером и легко заражался весельем и унынием, однако больше был склонен к меланхолии.
Приятели шли следом за Королем. Толя Кот, стройный блондин, с честным взглядом и неожиданной резкой улыбкой, был, по неглубокому впечатлению, вполне приличный молодой человек; приземистый Сашка Балда тяжело и мрачно посматривал исподлобья и держал руки в рукавах за спиной. Все трое заправляли брюки в сапоги, но одеты были разнообразнее: Король носил флотскую тельняшку под черным пиджаком, помятым, но еще удовлетворительным. Кот был в чистой белой рубахе. Балда надел серый пиджак не по размеру, засаленный, протертый на рукавах до дыр и отороченный по полам краем рваной подкладки.
У Короля и Балды отцы погибли на войне. У Балды мать была женщина легкомысленная. У Короля матери не было с ранних лет; его взяла тетка по просьбе уходившего на войну брата, потом захотела отделаться от него, не нарушая никаких юридических положений, но из детдома он снова удрал к ней. Отец Толи Кота был жив, возвратился инвалидом и ходил на протезе с палочкой. Вид у Кота был приглядный — родители относились к нему внимательно.
Они шли по улице города Григорьевска. Им навстречу двигались прохожие: побледневшие женщины, усталые старухи и старики; штатские мужчины и армейские — одни уже без погон, другие с погонами и со всеми медалями, некоторые увечные. Гражданское население по привычке торопилось, хотя торопиться не следовало — день был воскресный, а война кончилась. По булыжной мостовой проезжали машины. Было солнечно и жарко, и в ларьке продавали квас. Деревца вдоль тротуара казались неживыми от осевшей на них пыли и безветрия. На уличных тумбах и стенах домов были иссеченные дождями и выцветшие военные плакаты.
Кот окликнул Короля и попросил закурить. Король остановился и протянул ему измятую пачку, затем подставил свой окурок. Он двинулся дальше, сплюнул окурок и принялся насвистывать через зубы, но из этого не следовало, что настроение его вдруг улучшилось. Балда не в самое подходящее время коротко и сипло гоготнул, при этом лицо его осталось сумрачным. Некоторыми внешними признаками он оправдывал свое прозвище, но глаза у него были живые и умные. Споткнувшись о булыжник, Балда крепко выругался и встревоженно посмотрел на ногу. Он очень берег сапоги и искал подходящий случай приобрести для них красивые галоши.
Потом они свернули в переулок. Этот переулок был узкий, прямой и короткий, его ограничивали несколько серых каменных зданий еще купеческой застройки, и он упирался в забор с облупившейся голубой краской — за ним гудел базар. Король в сопровождении приятелей направился прямо к базару. Они вошли под арку, сюда подступали овощные прилавки и молочные ряды, напротив была толкучка. Король снял кепку и откланялся колхознице в мужском пиджаке, которая разложила на прилавке десяток яиц; колхозница прикрыла товар обеими ладонями и принялась ругать Короля. Они отошли к толкучке — здесь торговали хлебом и хлебными карточками, спичками и мылом, лавровым листом и тянучками из патоки. В сумятице послевоенного рынка, среди спекулянтов и барышников женщины с запавшими глазами продавали домашние вещи.
Неожиданно Король легонько присвистнул; Балда и Кот повернули головы. В толпе пробиралась сгорбленная старуха, опираясь на клюку, и о чем-то робко спрашивала, а ей или вовсе не отвечали, или посмеивались и отмахивались от нее. Она выглядела растерянной и, видно, не знала, что нужный ей товар на базаре не в ходу. Она отходила, бормотала себе под нос, потом снова подходила и спрашивала с грустным упорством, покачивала головой и все разворачивала на ладони серую тряпицу и заглядывала в нее.
Старуха была нездешняя, здесь старухи так не одевались: они тоже покрывались платочками и носили вязаные кофты, но еще носили черные юбки, а у этой юбка была пестрая и яркая. Хотя она ничем, кроме одежды, не отличалась от других престарелых женщин и как будто в ней ничего не было особенного, что могло бы вызвать сразу сильные ощущения, но, видимо, тому способствовало настроение Короля. Короче говоря, старуха заинтересовала его какими-то особыми своими приметами, и он захотел подойти к ней поближе. За ним последовали Балда и Кот. Старуха спрашивала высоким заискивающим голоском:
— Халвички нет у кого? Халвички, родимые, не имеется? Халвички бы мне малость…
«Чудно, — подумал Король. — Вона чего захотела старая». И тут старуха остановилась. Она подняла коричневый кулачок, в котором держала тряпицу, и, вздохнув, отвела со лба выбившиеся из-под платка жидкие волосы. Потом она огляделась по сторонам. Король поймал ее взгляд — он был мимолетный и рассеянный, но мнительный подросток нашел в нем для себя какое-то таинственное содержание. Он внимательно следил за ее действиями: она сложила костлявые ладони на выгнутую рукоять клюки и, пожевывая завалившимися губами, безнадежно уставилась прямо перед собой. «Где-то я ее встречал. Не сойти мне с этого места», — подумал Король в то время, как Кот старался привлечь его внимание, для чего нажимал на него сзади плечом. «Видать, крепко она любит халву», — снова беспокойно подумал Король; затем увидел, что ошибся, и почувствовал облегчение, словно, окажись старуха знакомой, он понес бы за это тяжкую ответственность. Он не удержался и окликнул ее:
— Бабка, откуда ты такая?
И она охотно ответила, подслеповато его разглядывая и улыбаясь розовыми деснами:
— Из Рязани!
— Эва! — повеселев, сказал Король. — То-то у нас без халвы еще никто не помер? Гляньте, бабка из Рязани по халву сюда заехала! Умора, да и только!
— Это, бабушка, просто умора, — сказал Кот.
— Умора, — многозначительно откликнулся Балда.
И старуха засмеялась, сделала шаг-другой по направлению к ним и подтвердила:
— Из Рязанской области я. Из деревни.
— Чем ее будешь есть, халву-то? У тебя зубов нет, — добродушно заметил Король.
Она энергично отмахнулась:
— Нету, нету зубов!
— У нее зубов нету, — объяснил Кот Балде на ухо. — Ей халву жевать нечем.
— Гостинец, что ли, кому? — спросил Король.
Она покачала головой и ответила:
— Стало быть, гостинец.
— Кому гостинец-то?
— Деткам, — шепнул Балде Кот, захлебнулся от восторга и ударил себя по коленкам ладонями.
— Сыну ищу гостинец, — сказала старуха.
— Будто он у тебя маленький, — недоверчиво усмехнулся Король.
— Не маленький, — ответила старуха.
— Чего ж он, раз не маленький, по халву тебя за тридевять земель посылает?
— Здесь он. Красноармеец раненый. В госпитале лежит; я и приехала.
— Вон у тебя что… — удивился Король.
— Халвы хочет, — сказала старуха. — Бывает, что душа загорится. А леший знает, где халву продают.
— Как к нему без халвы придешь?
— Не беда. Он поймет.
— Хочет если…
— Не беда, — бодро повторила старуха и неожиданно всхлипнула. — Я ему меду поищу — вот и гостинец…
Она утерла кончиком платка глаза и нос, затем побрела дальше. Король глядел ей вслед: она остановилась неподалеку от игроков «в три листа», повесила на запястье клюку и, развернув серую тряпицу, принялась что-то подсчитывать в уме. «Все бабки одинаковые, потому что они все старые, — подумал Король. — Может, какую похожую и видел, — подумал он и хотел было уйти, но не ушел и встревожился: — Не мог я встречать эту бабку; если рязанская, значит, не попадалась…»
«Дурость какая-то… — заволновался Король. — Ходит тут, дуреха… Возьму скажу, что я вор! Прямо так и скажу: карманник я, бабка!..» Все в облике старухи вдруг начало казаться ему значительным: и белый платок в крупный черный горошек, и узловатая клюка, отшлифованная как кость. То ли она вообще вызывала у него тоскливое предчувствие, или что-то знакомое неожиданно почудилось ему в ее профиле. Потом она поднесла свою тряпицу ближе к глазам, и, может быть, именно этот жест особенно взволновал его; и сердце его сжалось и заныло, ноги сами понесли к старухе; дружки не хотели от него отставать — у них цель была определеннее, им никакие чувства не мешали…
Старуха оторвалась от тряпицы, призадумалась и что-то забормотала вследствие привычки некоторых престарелых людей рассуждать вслух без собеседника. Король притронулся к ее руке и, стесняясь, заговорил:
— Бабка! Раз ты старая, то знаешь… Когда мерещится кто-нибудь или все думается… Ну, когда тоска… На кладбище, может, сходить? Говорят, будто покойники тоже тоскуют — тогда и мерещится. Мол, полегчает, если на кладбище сходить… — горячо и простодушно справился Король.
Старуха удивленно на него взглянула, но ее продолжали занимать собственные мысли, и она не успела как следует сообразить, что требует от нее смуглый паренек, с которым она рассталась несколько минут назад.
Этим благоприятным обстоятельством воспользовались приятели Короля. С энергией развернувшейся пружины Кот устремился с места и мигом оказался перед старухой, одновременно к ней сзади подобрался Балда. «Берегись карманников», — прошептал Кот и подмигнул старухе, а Балда проворно выхватил у нее деньги из тряпицы, и они оба скрылись в толпе.
Их успели приметить. Свидетели сказали милиционерам, что двое подростков направились к выходу с базара и там дождались третьего — чернявого, со шрамом на щеке, более крупного на вид. Балда и Кот объясняли в участке в такой последовательности: на украденные деньги они купили водки и закуски, потом отправились на кладбище.
Они уселись в кружок неподалеку от кирпичной ограды на старой могиле, поросшей кустиками земляники. У Балды был финский нож с цветной рукояткой, которую он набрал сам. Балда вскрыл консервные банки и порезал на газетке хлеб и лук, а Кот раскупорил бутылки и каждому по очереди стал наливать водку в граненый стакан. Когда они выпили, Кот достал колоду карт, и они принялись играть в «двадцать одно». Кот метал и попытался сплутовать; Балда заметил и отобрал у него карты.
— Дать между глаз? — сказал Король.
— За что? — спросил Кот.
— А вот за это самое, и еще на всякий случай.
— Не хочу, — сказал Кот.
— А то давай тресну.
— Хоть ты и Король, — сказал Кот, — а дурак. Где ты видел, чтобы в карты нельзя было плутовать?..
Снова разлили и выпили. Далее Король прикладывался к бутылке, не дожидаясь. Взгляд его стекленел, губы кривились в злой усмешке, реплики становились придирчивее, и он явно набивался на ссору с приятелями. В противоположной стороне кладбища выстрелили из винтовок — там был участок для захоронения солдат, умиравших в госпиталях города. Выстрелы потревожили грачей, привыкших к мягким звукам погоста, и грачи полетели из черных гнезд, закружились и загалдели. «Слышьте, — рассуждал Король, склоняя хмельную голову, — что сам я зараза, это я точно знаю. Мне интересно, почему не один я. Почему вы тоже заразы, мне очень интересно. Вот ты, Котище, ты зачем воруешь? Что у тебя — есть нечего? Какого хрена ты с такими, как я, по базару шастаешь?..»
— Ответь мне на такой вопрос, — приставал Король.
— Нравится, — ответил Кот. — Тебе вот трепаться нравится, а мне воровать. Тебе воровать уже разонравилось. Я еще на рынке заметил, какая у тебя сделалась рожа.
— Может, треснуть между глаз?
— Ну, трескай.
— Не пей из горлышка, — заметил Королю Балда. — Закуси вон луковкой.
— Тебе тоже нравится? — спросил Король.
— По совести говоря, мне наплевать. Мне никого не жалко. Ты мне тоже здорово не нравишься. Кот не нравится. Мать не нравится. Я не нравлюсь. И пить не нравится. Если еще будешь трепаться, я сам тебе тресну…
Король захотел подняться, но опустился на четвереньки и так стоял, покачиваясь; он держал бутылку за горлышко, язык его стал заплетаться, и он невразумительно забормотал:
— Я говорю: он зараза… Ты тоже зараза… Я тоже зараза… Дай я ему двину поллитрой… Стукни меня по спине, я икаю…
— Готов, — сказал Балда.
Кот подошел к Королю и, наступив ему каблуком на запястье, выдавил из его пальцев бутылку.
— Я тебя спать положу, — сказал Балда, — и пиджак дам под голову.
И он опрокинул Короля на спину, но тот вцепился ему зубами в татуированную кисть и опять начал подниматься на четвереньки, упрямо повторяя:
— У меня такое желание… Дайте, заразы, бутылку… Я этому хочу дать между глаз… Чтоб брызги полетели…
— Оставим его здесь, — сказал Кот и, подстелив газетку, сел. — Ему кисель надо пить, — заметил он, — через марлю. А воровать ему нельзя — он добрый.
— Заразы… — бормотал Король, облизывая почерневшие губы. — Бабка говорит: «Батюшки! Сыну-красноармейцу хотела гостинец купить, а они деньги сперли…» Бабка на мать похожа, в этом все дело… Мне мать нужна… Бабка на мать похожа…
— Перестань, Король, — хмуро произнес Балда.
Он держал его за воротник, посасывая укушенную руку.
Король стал рваться подобно цепной собаке, и Кот привстал и, не особенно размахнувшись, ударил его снизу по лицу.
Король шмыгнул носом и заплакал. Кровь засочилась у него из обеих ноздрей и потекла по подбородку. Балда потащил его за воротник в сторону, где у могильной решетки выросла мягкая трава, нащипал травы и приложил к носу Короля.
— Это мне тоже не нравится, — сказал Балда. — Ступай к чертовой матери. Лежачего бить не дам.
Король, всхлипывая, стал просить:
— Не бейте меня, братцы… Отпустите…
— Сам лезет, — сказал Кот.
— Лучше уходи, Кот, — сказал Балда. — Я с ним посижу, пока он не успокоится. Не ковыряй финкой землю. Не тупи ее…
На свежем воздухе Король начал приходить в себя. Он провел пальцами под носом и тупо уставился на кровь. Он обронил кепку и вывозил брюки, его пышные волосы намокли и слиплись на лбу и ближе к темени поднялись клочьями. Сообразив, как надо себя вести, Король притаился на земле. Балда стал цепляться за его воротник слабее и возбужденно заговорил с Котом. Он смотрел на их ноги и различал того и другого по сапогам: у Кота были высокие офицерские, а у Балды — штатские, красноватого оттенка, с отогнутыми голенищами. Две пары сапог топтались перед ним. Король несколько оправился, но не подавал виду. Принадлежавшие Коту сапоги шагнули и остановились возле самого лица Короля. Кот взял его за волосы и заглянул ему в глаза. Король схватил его за ноги и уронил, вцепился ему в горло, и Кот стал задыхаться, а Балда засуетился рядом, пытаясь их разнять. Кот держал финку Балды и в отчаянии пустил ее в ход; движение, которое он произвел, было едва заметным, но финка воткнулась в живот Короля полным клинком, и он застыл на секунду, будто замороженный. Ощутив инородное тело, Король закричал, вынул из живота финку обеими руками и повалился ничком, царапая землю. Он приподнялся и внятно произнес:
— Кот меня зарезал.
Затем потерял сознание, и из травы на его щеку стали переползать муравьи.