Мыза, в которой жил Пуппе, стояла на пригорке у маленькой речки среди соснового леса.

Сам Пуппе ходил по двору крупными шагами, посасывая трубочку, и тихо усмехался.

Неожиданно загремели бешено скакавшие кони, и нс успел он сообразить что-либо, как четыре всадника окружи ли его.

— Где Бетховен? — закричал грозно Коршунов, хватая его за плечо. — Где мой конь, гробокопатель?

— Конь? Какой конь? Я не трогал вашего музыкального коня. Нет. Нет.

Обыщем, — сказал Бабка-Малый. — Постереги его ребята…

Они соскочили с коней, один гусар остался сторожить их, а Коршунов, держа за шиворот Пуппе, повёл по двору.

— Показывай всё…

Покажу, покажу, — говорил латыш. — Зачем мне чтс прятать?..

— Я из тебя душу выбью, если не найду, — сказал Коршунов. — Я всё знаю…

Латыш сплюнул и ответил:

— Дайте, я вам покажу… Идём. Разве я не хозяин? Я понимаю, если сбежала лошадь. Такой конь… Вот моя кухня. Что ты показываешь кухню! На что нам твоя кухня? Веди в конюшню, в сарай…

Два батрака-эстонца молотили в сарае. Они, увидя гусар, оставили работу и вышли на двор. Обыск шёл ожесточённо. Бабка-Малый даже слазил на сеновал. Перетряхнули всю мызу — коня не было.

Наконец они остановились у колодца.

— Я убью тебя, — сказал Коршунов Пуппе, — и отвечать не буду… Знаешь ты?

— Зачем убить меня? — отвечал Пуппе. — Как это можно говорить такой страх: убить меня? За что? Мирного жителя…

— Да пойми, — зарычал Коршунов, — пойми, это же не конь — это была опера, это был композитор… Держите меня, или я снесу ему голову…

Он вынул шашку и в бессильной злобе стал рубить молодую яблоню.

— Зачем губить дерево? — заметил Пуппе.

Коршунов повернулся к не^у, но тут Бабка-Малый тронул его за плечо и указал на закрытую отдельную кладовушку у сарая.

— Что там такое? — спросили они.

— Там, о, там мусор, хлам, — сказал латыш, — старьё.

— Посмотрим, — сказал Коршунов, и вдруг на него сошло вдохновение.

Он улыбнулся всем лицом и сказал Пуппе совсем мирно:

— Ты — дурак. Я тебе немного поиграю.

И он достал флейту. Тонкие звуки «Осенней луны в огороде» побежали в воздухе. Едва он проиграл первую часть, как какой-то отдалённый, точно подземный гул послышался из кладовки.

Латыш вдруг закрыл лицо руками.

Удары раздавались всё чаще и ближе.

Стало ясным, что несчастные доски, спешно набитые на дверь, не выдержат.

Коршунов играл в какой-то мрачной радости всё вдохновенней. Удары сыпались без перерыва. Вдруг лопнула и отскочила верхняя доска. Завизжав на гвоздях, она упала, и за ней посыпались другие.

Пуппе сидел на бревне, не поднимая головы.

Флейта заливалась как на концерте. Доски летели вниз. Неожиданно громадная задняя конская нога показалась в отверстии. Конь ударил задними ногами ещё раз и задом вышел на двор.

Это был Бетховен, разъярённый и прекрасный. Он огляделся и пошёл к Коршунову. Коршунов танцевал вокруг него с флейтой в руках. Но, вглядевшись в коня, он закричал:

— Кто ему отрезал кусок хвоста?

Правда, хвост Бетховена укоротили наполовину.

— Это ты! Ты? — закричал гусар, тряся латыша.

— Я ни при чём, ни при чём, — закричал латыш, — я ничего не знаю! Это драгун. Он приходил он уходил. Вот пусть моя дочь скажет что-нибудь. Я погиб. Я вижу, что я погибший мужик. Господин гусар, моя старая голова не выдержит такого…

Дочка Пуппе, пышноволосая барышня из фотографии, с распущенными волосами выбежала из дому, крича:

— Вы мне обещали, о Бабка-Маленький, вы мне обещали, Бабка-Маленький…

Коршунов вне себя вдруг схватил её за распущенные косы.

— Так вот я укорочу хвост твоей дочке своей шашкой… Но Бабка-Малый сжал его руку и отвёл в сторону. Коршунов пришёл в себя.

— Я немного задумался, — сказал он, — простите, барышня, я немного задумался. Но тебя, старая крыса, мы повесим на этой яблоне, вот уж не знаю как: вниз или вверх хвостом…

— Никак, — сказал Бабка-Малый, — эта барышня, которая моя невеста, спасла Бетховена, чтобы ты не трогал её папашку… Понимаешь… А то ты бы и хвоста от него не увидел…

— Ага, — вдруг сказал Коршунов, — дай подумать.

Бетховен стоял и осматривался как герой.

— Как ты думаешь, что сделают с Франтовым, если его поймают?..

Керенский расстреляет его, — сказал Бабка-Малый, — приказ такой он написал, чтоб нас всех расстреливать, если мы что сделаем…

— Ага, — сказал Коршунов. — Ну-ка ты, — он встряхнул Пуппе, — скажи по совести: когда придёт сюда Франтов? Ты ведь скрываешь его? Чего там думать…

— Я всё скажу, — отвечал убитый страхом Пуппе. Я погиб уже от моей старой головы. Я всё скажу. Пусть он платится сам. Он придёт сюда сегодня вечером. Он меня запугал. Сказал, всё сожжёт — и меня, и дочь, и домишко, и всё вокруг. И я испугался — да, да. Теперь, когда он придёт, вы его подкараулите, и готово…

— Эх ты, факельщик! — сказал Коршунов. — Что ты мне глаза засыпаешь песком? Ты увёл коня — ты в них толк знаешь — ну, чёрт с тобой. Я своё нашёл, а чужого мне не надо… Пусть его хоть живого в навоз закопают. Я — другое…

Он достал портсигар, жёлтый, потрёпанный, с драгунским погоном, и протянул его Пуппе.

— Запомни, понимаешь, когда Франтов придёт сюда вечером, понимаешь, отдай ему эту вещь. Так и быть — он её заработал, так отдай ему, а потом попутный ветер в спину. Л теперь давай нам пожрать чего-нибудь. Видишь, люди и кони заморились.