За восемнадцать километров до полудня — то есть за девять минут до того, как часы пробьют двенадцать, поскольку скорость была сто двадцать километров в час и это был автомобиль, Фаэтон Добряк остановил машину у обочины тенистой дороги, повинуясь поднятой руке обладательницы многообещающего тела.
Анаис решила воспользоваться автостопом лишь в самый последний момент: она знала, сколь дефицитны сейчас всякие автомобильные железяки. Подтолкнула ее к этому мысль о том, что и хорошая обувь — дефицит не меньший.
Фаэтон Добряк — на самом деле его звали Оливье — открыл дверцу машины, Жаклин села (Анаис было ее вымышленное имя).
— Вы в Каркассон? — спросила она голосом сирены.
— Я бы с радостью,— ответил Оливье,— но вот не знаю, по какой дороге повернуть за Руаном.
— Я вам покажу,— сказала Жаклин.
Находились они совсем недалеко от Гавра и ехали в парижском направлении[45].
Еще через три километра Оливье, человек от природы застенчивый, снова остановил свой фаэтон и полез с разводным ключом на левое крыло, чтобы повернуть зеркальце заднего вида.
Теперь, повернувшись влево, он мог видеть девушку в три четверти, а это лучше, чем не видеть ничего. Она сидела справа от него и улыбалась. Улыбка, лукавая в глазах Оливье, на самом деле была совершенно обычной.
На заднем сиденье были только Майор, пес и два чемодана. Майор спал, а чемоданам было несподручно дразнить пса — тот сидел слишком далеко от них.
Оливье убрал разводной ключ в жестяную коробку под фартуком, сел за руль, и машина поехала дальше.
Он мечтал об этом отпуске, начиная с конца предыдущего, как и все много работающие люди. Одиннадцать месяцев готовился он к этому дню, такому счастливому для всех отпускников, особенно когда едешь поездом: однажды ранним утром сядешь в вагон и помчишься к раскаленному безлюдью Овернских тропиков, что тянутся до самой Од[46] и гаснут лишь в сумерки. Он заново переживал свое последнее утро в конторе, вспоминая, как он, забросив ноги на стол, бросает в корзину папку для корреспонденции, как приятно было спускаться на лифте, возвращаться к себе домой на Набережную улицу; солнечный зайчик от металлического браслета плясал перед его глазами, кричали чайки, лужайки были серо-черные, порт жил своей жизнью, правда, несколько вялой, а из аптеки Лятюлипа, соседа снизу, доносился сильный запах дегтя.
Как раз в это время в порту разгружали норвежскую баржу с сосновым лесом, напиленным на кругляши в три-четыре фута длиной, в воздухе носились картинки вольной жизни в бревенчатом домике на берегу Онтарио, и Оливье жадно ловил их глазами, потому и споткнулся о стальной трос и оказался в воде, отягощенной мазутом или, скорее, облегченной им, поскольку его удельный вес меньше. А еще в воде плавал разный летний мусор...
Но все это было вчера, а сегодня самые сокровенные фантазии Оливье блекли в сравнении с действительностью: он за рулем своей машины, вместе с Жаклин, псом, двумя чемоданами и Майором.
Вместе с Жаклин, имени которой Оливье еще не знал.
За Руаном Жаклин грациозным жестом показала Оливье дорогу и еще ближе придвинулась к нему — теперь ее темные волосы касались щеки молодого человека.
Глаза у него затуманились, он пришел в себя лишь через пять минут и смог наконец отпустить педаль акселератора, которая ушла назад неохотно: с прежнего места она видела сквозь маленькое отверстие в нижней части корпуса добрый кусок дороги.
Дорога с большой скоростью наматывалась на шины, но усовершенствованное приспособление, созданное на основе клещей "Супер", продающихся в магазине "Велосипедист", автоматически отсоединяло ее, и, растянутая от быстрого движения колес, она падала вниз мягкими волнами. Дорожные рабочие резали ножницами образовавшиеся выпуклости; их высота возрастала прямо пропорционально скорости движения машины и в свою очередь влияла на коэффициент растяжения. Спорт неблагодарный, однако за счет сэкономленного таким образом щебеночного покрытия ежегодно строились новые дороги, и их поголовье во Франции неуклонно росло.
По обе стороны дороги стояли деревья, не принимавшие участия во вращательном движении: их надежно удерживали в земле специально для этого предусмотренные корни. Тем не менее деревья иногда подпрыгивали от неожиданности, так случилось и когда мимо них проезжала машина Оливье: она ужасно тарахтела; их ветви не касались телефонных проводов, поэтому попрыгунчики не могли быть предупреждены о том, что к ним подъезжает машина,— кстати, за попытку войти в контакт с проводами ответственные работники неминуемо подвергали нарушителей подрезке.
Птичьи гнезда привыкли к разного рода толчкам еще с тысяча восемьсот девяносто восьмого года и поэтому сохраняли теперь олимпийское спокойствие.
Маленькие облака придавали небу вид неба, усеянного маленькими облачками,— на самом деле таким оно и было. Солнце освещало, ветер перемещал воздушные массы или же наоборот — воздушные массы порождали ветер; дискутировать на эту тему можно достаточно долго, поскольку "Малый Лярусс" определяет ветер как "движение воздушных масс", а движение ветра — это и то, что двигает, и то, что движимо.
Время от времени дорогу перебегали морские свиньи, но это был всего лишь обман зрения.
Оливье все еще видел в зеркальце на три четверти Жаклин, и в сердце его зарождались смутные желания — даже Макс дю Вези[47] не сказал бы об этом иначе.
Толчок, более сильный, нежели предыдущие (их уже было несколько), вывел Майора из оцепенения. Он потянулся, поскреб физиономию пятерней, достал из кармана расческу и привел в порядок свою гриву. Вынул свой стеклянный глаз из соответствующей глазницы, поплевал на уголок носового платка и тщательно протер им упомянутое око, которое и протянул псу, однако тот от обмена отказался. Тогда Майор вставил глаз на место и наклонился к переднему сиденью, желая завязать разговор,— до сих пор Оливье и Жаклин изредка обменивались предельно скупыми репликами.
— Как вас зовут? — спросил он, облокотившись на спинку сиденья между Оливье и девушкой.
— Жаклин,— ответила она, слегка повернувшись влево и показав Майору свой профиль, вследствие чего Оливье наконец-то увидел ее фас.
Созерцание новой части Жаклин, открывшейся перед Оливье, до такой степени поглотило последнюю четверть зрения водителя, что тот не смог вовремя заметить появление на дороге одного фактора; в результате не сработал соответствующий рефлекс, и ничего не видя перед собой, кроме упомянутой уже новой части пассажирки, водитель наехал на этот самый фактор, оказавшийся козой.
Отскочив рикошетом от козы, он врезался в каменный столб, установленный хозяином авторемонтной мастерской справа от двери с тем, чтобы можно было различать правую и левую стороны. Обняв изголодавшийся по сюрпризам столб правым крылом, машина Оливье пролетела по инерции и затормозила в самой середине мастерской.
Хозяин счел своим долгом отремонтировать автомобиль, а Оливье помог Жаклин выйти со своей стороны, так как правую дверцу владелец мастерской уже снял.
Майор и пес тоже вышли из машины и отправились на поиски ресторана, желательно с баром: Майору хотелось выпить.
По дороге они выяснили, что коза — первопричина аварии — осталась стоять на месте как ни в чем не бывало, цела и невредима, поскольку была деревянной, а в белый цвет ее выкрасил хозяин мастерской, желавший привлечь благодаря этому созданию новых клиентов. Проходя мимо, Жаклин погладила козу, а пес в знак симпатии оставил у одной из ее ног свой памятный след, не высыхавший еще некоторое время.
Единственный в округе ресторанчик — "Коронованный Тапир" — представлял собой дивное зрелище. В углу стояло что-то похожее на каменное корыто, в нем пылали угли, вокруг копошились мужчины, один из них ожесточенно бил молотком по куску раскаленного металла в форме лошадиной подковы. Но что еще более любопытно, рядом стояла, согнув левую заднюю ногу, с холщовым мешком на шее сама лошадь. Она что-то пережевывала могучими зубами — не мрачные ли мысли? Пришлось признать очевидное: ресторанчик был напротив.
Майору и псу подали на белой скатерти пустые тарелки, ножи, вилки, стаканы и солонку-перечницу с горчичницей посередине да еще и принесли что-то поесть. Перекусив, Майор выпил стаканчик какой-то бурды и отправился вместе с псом переваривать пищу в поле люцерны.
Оливье и Жаклин остались одни в тени грабовой аллеи.
— Так, значит, вы знали, что я еду в Каркассон? — спросил Оливье напрямую.
— Нет,— ответила Жаклин,— но я счастлива, что и вам туда надо.
Не выдержав обрушившегося на него счастья, Оливье задохнулся и начал дышать, как человек, которого душат,— единственное, чего ему не хватало для полного сходства, так это смеха палача.
Понемногу он взял себя в руки, снова преодолев робость. Он слегка придвинул свою руку к руке Жаклин, сидевшей напротив,— и сразу же вырос в своем представлении на полголовы.
Птицы под грабами шумели не меньше ослов и бросались крошками хлеба и камешками. Это веселое окружение вскружило Оливье голову — и та пошла кругом.
— Вы туда надолго? — задал он новый вопрос.
— Я думаю провести там все каникулы,— ответила Жаклин с улыбкой более чем волнующей.
Оливье подвинул руку еще ближе к девушке, и от пульсации крови в его артериях слегка задрожало золотистое вино в одном из стаканчиков, а когда биение крови вошло с ним в резонанс, стаканчик не выдержал и лопнул.
Оливье снова набрался смелости и продолжил:
— Вы едете к родственникам?
— Нет,— ответила Жаклин,— я остановлюсь в отеле "Альбигоец", неподалеку от вокзала.
Он присмотрелся и увидел, что волосы у нее вовсе не такие темные, особенно в лучах солнца, как сейчас, а маленькие веснушки на руках, загорелых от частого пребывания на воздухе — от этого еще не то бывает,— будоражили его, и Оливье покраснел.
Наконец, собрав все мужество, которое он зажал в левый кулак, оставшейся рукой Оливье накрыл ближайшую к нему ладошку Жаклин — какую именно, смельчак не знал, поскольку вся она спряталась под его громадной лапищей.
Сердце Оливье стучало так громко, что он даже спросил: "Кто там?", но сам заметил: Жаклин руки не отняла.
Вот тогда распустились все цветы, а окрестности наполнились чудеснейшей из мелодий. Это Майор исполнял Девятую симфонию в сопровождении хора. Он принес известие: автомобиль исправен.
Они проехали Клермон, и теперь машина тарахтела между двумя рядами электрических столбов, наполнявших воздух превосходнейшим ароматом озона.
За Клермоном Оливье нацелился точно на Орильяк. Сейчас у него не было надобности менять траекторию движения, руль не нуждался более в его правой руке, и рука Жаклин снова была в ней.
Майор с наслаждением вдыхал упоительный аромат столбов, нос он держал по ветру, а пса на коленях. Напевая печальный блюз, он пытался вычислять в уме, сколько дней он сможет прожить в Каркассоне, имея двадцать два франка.
Нужно было поделить двадцать два на четыреста шестьдесят. В конце концов у него разболелась голова, и результат перестал его интересовать. В итоге Майор принял простое решение: прожить месяц в лучшем отеле города.
Один и тот же ветер щекотал ноздри Майора, развевал локоны Жаклин и охлаждал пылающие виски разволновавшегося Оливье. Переводя взгляд от зеркальца, он видел рядом со своей правой ногой прекрасные, из кожи еще живой ящерицы, туфельки Жаклин с золотой застежкой, стягивавшей рот рептилии, чтобы не слышно было ни звука. Очертания ее точеных икр янтарного цвета рельефно выделялись на фоне светлой кожаной обивки переднего сиденья, кожу на котором пора уже было заменить: она была в клочки порвана, так как, устраиваясь поудобнее, Жаклин все время меняла позы, но Оливье это нисколько не волновало — ведь это будет память о ней.
Дороге теперь приходилось прилагать немало усилий, чтобы держаться прямо под колесами машины. При выезде из Клермона Оливье сделал настолько точный прицел на Орильяк, что свернуть хотя бы немного в сторону было делом невозможным. При любом незначительном отклонении руль поворачивался на несколько градусов и заставлял дорогу возвращаться в заданное положение ценой невероятных усилий — доходило до судорог. Она вернулась в исходное положение лишь поздней ночью, чрезмерно растянутая, вся измотанная, вследствие чего имели место частые столкновения.
Сначала они проехали Орильяк, затем Родез, и наконец перед взорами путешественников предстали рубежи тропической Оверни. На картах эта местность обозначена как Лангедок, но геологи не могут ошибаться.
За Орильяком Оливье и Жаклин пересели назад, а Майор и пес взялись вести машину. Одним поворотом разводного ключа Майор вернул зеркальце в прежнее положение — теперь он мог, не отвлекаясь, отдаться изучению преодолеваемого пути.
Пейзажи тропической Оверни исчезли с наступлением ночи, но снова почти тотчас же появились — пес включил фары.
За час до Каркассона было только двенадцать, но когда они въехали в Каркассон, был уже час.
Номера для Жаклин и Оливье были забронированы давно, а Майор в сопровождении пса счел весьма удобным приостановиться в постели одной из горничных отеля, а затем и в самой горничной. Так он и остался там и уснул в тепле. Он решил поменять номер завтра, выбрав его с особенной тщательностью.
К завтраку они собрались вместе, за круглым столом. Пес сидел под ним на равном удалении от каждого из путешественников и стал в результате своеобразной средней ножкой этого стола.
Одно движение Майора — и из ножки он снова превратился в пса. Майор направился в сад при отеле, и пес последовал за ним, виляя хвостом и лая из вежливости. Майор насвистывал стомп и протирал монокль.
Оставшись наедине, Оливье и Жаклин смотрели в разные стороны: их смущали коричневые перекладины на потолке.
Солнце рисовало портрет Жаклин на фоне окна, не один раз переделывая работу, но в конце концов было достигнуто полнейшее сходство — девушка была действительно прекрасна и соблазнительна.
Совсем еще молоденькая. Кожа на щеках гладкая, свежая, редкого, изумительного оттенка — чайной розы. Бронзовые волосы еще больше подчеркивали ее необычную красоту. Довершали портрет чистые светлые глаза. Оливье открывал чудо природы — ничего подобного ранее он не видел.
Оливье был на седьмом небе от наслаждения — так вкусен был абрикос. Сначала он проглотил его, потом отрыгнул на манер жвачных животных. Он чувствовал себя все более счастливым, и как объяснить это божественное состояние, если отбросить Жаклин?
Девушка грациозно поднялась, отодвинула стул и подала Оливье руку.
— Давайте погуляем до обеда,— сказала она.
В табачной лавке напротив вокзала Майор покупал открытки. Он набрал их на двадцать один франк, а оставшиеся двадцать су бросил псу из нежности — чего не сделаешь для друга...
Майор проводил Оливье и Жаклин мутным взглядом своего единственного глаза. Второе же око по-прежнему оставалось стеклянным.
Жаклин и Оливье шли под руку полем.
Она была в светлом полотняном платье и легких сандалиях на невысоких каблуках, и солнце все никак не могло выбраться из ее волос.
Майор начал насвистывать вместо стомпа медленный танец и устроился поудобнее на террасе привокзального отеля "Альбигоец".
Дорога через поле, как и все дороги, что идут через поле, особенно хороша, когда идешь по ней не один. Она состояла из самой дороги, промежуточной зоны поле-дорога, разделенной на полосу травянистой растительности, неглубокую канаву и полосу лесопосадки; наконец следовало само поле со всевозможными ингредиентами, как-то: горчица, рапс, пшеница, а также различные и безразличные животные.
А еще были Жаклин, и ее длинные ноги, и высокая грудь, подчеркнутая белым кожаным поясом, и почти обнаженные руки — их закрывали только рукавчики-"фонарик", такие легкие, что, казалось, их сдует и они улетят вместе с сердцем Оливье, привязанным к ним на кусочке аорты, достаточно длинном, чтобы сделать узел.
Когда они вернулись с прогулки, Жаклин выпустила руку Оливье и на ней остался светлый след ее руки, но на теле девушки следов не было никаких.
Должно быть, Оливье был слишком робок.
Они подошли к привокзальной площади как раз в тот момент, когда Майор поднялся со своего места, чтобы отправить по почте одиннадцать открыток, исписанных им в мгновение ока, а зная, что открытки были по девятнадцать су штука, подсчитайте, сколько их еще осталось у Майора.
В отеле их ждал обед.
Пес сидел у дверей комнаты Майора и чесался, спасаясь от блох. Оливье к тому же, выходя из своего номера, отдавил ему хвост — прозвенел звонок на обед, и он спешил.
А как хорошо было вчера, какую замечательную совершили они прогулку на реку... Но тут пес зарычал: поймав наконец блоху, он смог сосредоточить внимание на Оливье.
Жаклин в белом купальнике лежала на берегу, и вода на ее волосах была словно жемчуг, а на руках и ногах — как блестящий целлофан, а на песке под ней — просто вода. Оливье наклонился и дружески потрепал пса по спине — тот в ответ снисходительно лизнул ему руку.
Но Оливье так и не решился сказать ей те слова, которые стесняется произнести робкий человек. Он вернулся с ней в отель поздно, но, как и во все предыдущие вечера, пожелал ей всего лишь спокойной ночи.
И вот он решил, что сегодня утром скажет ей эти слова.
И тут, заслонив Оливье, отворилась дверь комнаты Майора, и из нее вышла Жаклин в белой шелковой пижаме. Ее крупные груди были открыты. Она прошла по коридору к себе в номер — одеться, причесаться...
Никогда теперь уже, наверное, не закроется дверь в комнату Майора: ее петли заржавели от соленых слез любви...