Амадис заканчивал диктовать письма, а Рошель — записывать их, и ее движения отбрасывали на стены большие шевелящиеся тени. Он закурил сигарету и откинулся в кресле. Справа на столе собралась большая стопка готовых к отправке писем, но 975-го не было уже много дней, значит, почта уйдет с опозданием. Амадис из-за этого нервничал. Необходимо было принять определенные решения, передать отчет, заменить, возможно, кем-то Жуйманжета, попытаться разрешить проблему с балластом и уменьшить зарплату персоналу, за исключением Арлана.

Он подскочил, потому что здание вдруг сотряслось от сильного удара. Взглянув на часы, он улыбнулся. Все началось вовремя. Карло и Моряк приступили к разборке гостиницы. Та часть, где работал Амадис, и та, где находился Анна, должны были остаться нетронутыми. Полному разрушению подлежала только середина, где располагалась комната Баррицоне. Частичному — комнаты Жуйманжета и интерна. Комнаты Рошель и Ангела тоже оставались в неприкосновенности.

Удары сыпались теперь по три, с определенными интервалами, и было слышно, как вперемешку со звоном стекла на пол ресторана сыпались камни, строительный мусор и гипс.

— Отпечатайте все это, потом посмотрим, что делать с почтой. Нужно найти какой-то выход.

— Хорошо, мсье,— сказала Рошель.

Она отложила в сторону карандаш и открыла пишущую машинку, которая, нагревшись под чехлом, съежилась от соприкосновения со свежим воздухом. Движением руки Рошель успокоила ее и приготовила копировальную бумагу.

Амадис поднялся. Чтобы размяться, он подрыгал ногами и вышел из комнаты. Рошель слышала его шаги на лестнице. На какую-то минуту ее взгляд вперился в пустоту, а затем она принялась за работу.

Внизу большой зал был полон гипсовой пыли, в которой Амадис различил силуэты двух человек исполнительного персонала, с усилием поднимавших и опускавших тяжелые молоты.

Он прикрыл нос и вышел из гостиницы через противоположную дверь; снаружи он увидел Анну, который курил, держа руки в карманах.

— Здравствуйте!..— ничуть не смутившись, сказал Анна.

— А как же работа? — сделал замечание Амадис.

— Думаете, возможно работать в таком шуме?

— Не в этом дело. Вам платят за то, чтобы вы работали в кабинете, а не разгуливали, засунув руки в карманы.

— Я не могу работать в таком шуме.

— А Ангел?

— Я не знаю, где он. Думаю, прогуливается с археологом и священником.

— Работает только Рошель,— сказал Амадис.— Вам должно быть стыдно, и не забывайте, что этот факт я доведу до сведения Административного Совета.

— Она делает механическую работу. Ей не нужно думать.

— Если вам платят за работу, вы должны, по крайней мере, делать вид, что ее выполняете,— сказал Амадис.— Поднимитесь к себе в кабинет.

— Нет.

Амадис подыскивал слова в ответ, а у Анны было какое-то непривычное выражение лица.

— Вы сами тоже не работаете,— сказал Анна.

— Я — директор. Я должен следить за работой других, в частности, за ее исполнением.

— Вы вовсе не директор,— возразил Анна.— Нам хорошо известно, кто вы на самом деле. Педераст.

Амадис осклабился.

— Можете продолжать в том же духе, меня это не оскорбляет.

— В таком случае, я не стану продолжать,— сказал Анна.

— Что это с вами? Обычно вы, Ангел и все остальные были намного почтительнее. Что произошло? Вы сошли с ума?

— Вам этого не понять,— сказал Анна.— Ведь в нормальном состоянии вы ненормальный. От этого вам, вероятно, легче. Но мы в основном нормальные люди, и временами у нас должны бывать нервные срывы.

— Что вы называете нервным срывом? То, чем вы заняты сейчас?

— Объясняю. По-моему...— Он запнулся.— Могу высказать только собственное мнение. Думаю, что остальные... нормальные скажут вам то же самое. А может, и нет.

Амадис Дуду кивнул в знак согласия и начал проявлять признаки нетерпения. Анна прислонился к стене гостиницы, продолжавшей дрожать под тяжелыми ударами молотов.

— В определенном смысле,— сказал он,— ваше существование ужасно монотонно и серо.

— Как это? — Амадис еще раз осклабился.— Думаю, быть педерастом — это, скорее, признак оригинальности.

— Нет,— сказал Анна.— Это глупо. Это вас сильно ограничивает. Вы не можете быть никем другим. Нормальные мужчина или женщина способны на столько вещей и могут быть такими личностями!.. Возможно, именно в этом и заключается ваша ограниченность.

— По-вашему, у педерастов узкое мышление?

— Да,— ответил Анна.— Педерасты, лесбиянки и прочие им подобные отличаются ужасной узколобостью. Думаю, они не виноваты. Но почему-то очень уж этим гордятся. В то время как их отличительная черта — ничего не значащая слабость.

— Это, безусловно, социальная слабость,— сказал Амадис.— Мы постоянно находимся на положении изгоев среди людей, ведущих нормальную жизнь; я хочу сказать, среди тех, кто спит с женщинами и имеет детей.

— Вы говорите глупости,— сказал Анна.— Я вовсе не имел в виду презрение и насмешки людей по отношению к педерастам. Нормальные люди не чувствуют себя высшими существами, и не это вас ущемляет; скорее, вас тяготят нормы жизни и люди, жизнь которых не выходит за эти нормы, но не в этом дело. И не в том, что вы придерживаетесь только вашего круга с его маниями, неестественностью и условностями, за что я могу вас только пожалеть. Все дело в том, что вы действительно ограниченны. Из-за какой-то аномалии желез или отклонений в психике вам навешивают определенный ярлык. Уже одно это грустно. А потом вы делаете все, чтобы соответствовать надписи на этом ярлыке. Чтобы она была оправданной. Люди смеются над вами, не думая; точно так же, как дети смеются над калеками. Если бы они думали, то пожалели бы вас; но ваша ущербность не так серьезна, как слепота. К тому же, слепцы — единственные калеки, над которыми можно смеяться, потому что они этого не видят, и именно поэтому никто над ними не смеется.

— Тогда почему же вы обзываете меня педерастом и смеетесь надо мной?

— Потому что сейчас я отпустил тормоза, потому что вы — мой директор, потому что я презираю ваше представление о работе. Я использую все средства, даже неоправданные.

— Но ведь вы всегда работали с большим усердием,— сказал Амадис.— И вдруг — раз!.. Начали творить глупости.

— Это как раз то, что я называю быть нормальным,— ответил Анна.— Иметь возможность реагировать на что-то, даже если после этого наступает отупение или усталость.

— Вы считаете себя нормальным,— настаивал Амадис,— и в то же время спите с моей секретаршей до этого самого идиотского состояния отупения.

— Я почти дошел до предела,— сказал Анна.— Думаю, с ней скоро все будет кончено. Мне хочется сходить взглянуть на эту негритянку...

Амадис вздрогнул от отвращения.

— Можете делать все, что вам угодно, но в свободное от работы время,— сказал он.— И нет никакой необходимости ставить меня в известность. А теперь принимайтесь за работу.

— Нет,— твердо заявил Анна.

Амадис насупился и нервно запустил руку в волосы, которые были у него, как мочало.

— Страшно подумать, сколько людей выполняет бесцельную работу,— сказал Анна.— Они высиживают в кабинетах по восемь часов в день и могут выдерживать все это.

— Но до сих пор вы сами были таким,— сказал Амадис.

— Вы надоели мне с этим прошлым. Разве человек не может прийти к верному пониманию вещей, даже если долгое время он был жопой?

— Не говорите мне таких слов,— запротестовал Амадис.— Даже если они не касаются меня, в чем я сомневаюсь, мне это неприятно.

— Вас они касаются лишь постольку, поскольку вы директор,— ответил Анна.— Тем хуже для вас, если они задевают другую струну. Теперь вы сами видите, насколько вы ограниченны и как пристал к вам ярлык. Вы ограниченны точно так же, как человек, вступивший в одну из политических партий.

— Вы — гадкий тип,— сказал Амадис.— И физически вы мне противны. К тому же вы лентяй.

— В кабинетах таких бездельников полным-полно,— продолжил Анна.— Толпы. По утрам они скучают. И по вечерам тоже. В полдень жрут какую-то дрянь из вонючих котлов, а потом переваривают ее, делают дырки в бумаге, составляют личные письма или звонят друзьям. Иногда проскакивает полезный человек. Такой, который действительно что-то делает. Он пишет письмо, и оно попадает в кабинет. Оно деловое. В данном случае, достаточно ответить "да" или "нет", и дело сделано. Но так не бывает.

— Вы не лишены воображения,— сказал Амадис.— И у вас поэтическая, эпистолярная и так далее натура. В последний раз говорю: принимайтесь за работу!

— Приблизительно на каждого живого человека приходится один чиновник-паразит. Оправданием существования этого паразита является то письмо, которое может решить проблему живого человека. Так вот, он кладет его под сукно для того, чтобы продлить свое существование. А живой человек этого не знает.

— Довольно,— сказал Амадис.— Клянусь, это все глупости. Могу вас заверить, что есть люди, которые сразу же отвечают на письма. Это тоже работа. И так тоже можно приносить пользу.

— Если бы каждый живой человек,— продолжал Анна,— встал и пошел искать по кабинетам своего личного паразита и убил бы его...

— Вы мне надоели. Я должен был бы выжать вас, как лимон, а потом заменить кем-нибудь другим, но, честно сказать, думаю, что у вас все это из-за солнца и вашей мании спать с женщинами.

— И тогда,— сказал Анна,— все кабинеты превратились бы в гробы, а в каждом квадратике зеленой или желтой краски на стенах, в каждом кусочке полосатого линолеума было бы по скелету паразита, а вонючие котлы поставили бы в сарай. До свидания. Я иду к отшельнику.

Амадис Дуду онемел от удивления. Он видел, как Анна удалялся широким размашистым шагом и без усилия поднялся на дюну, играя крепкими мускулами. Он выстроил причудливую цепочку перемежавшихся шагов, оборвавшуюся на крутой вершине песчаной горы, откуда его тело продолжило путь дальше. Вскоре он скрылся из виду.

Директор Дуду повернулся и вошел в гостиницу. Грохот молотов прекратился. Карло и Моряк выносили кучи мусора. На втором этаже слышались стрекотание пишущей машинки и дребезжащие звоночки в конце строк, перекрываемые стуком клавиш. На кучах строительного мусора уже успели прорости сине-зеленые грибы.