Незадолго до того, как я сообщил его величеству план захвата всего вражеского флота, то есть флота Блефуску – островного государства, отделённого от Лилипутии нешироким каналом, – я выяснил у испытанных лилипутских моряков глубину этого канала, и они сказали мне, что во время прилива, при большой воде, она составляла семьдесят глюмглеффов, что для меня означало около шести футов.

Я отправился в сторону берега, прилёг там за холмом и взял свою подзорную трубу. Я стал осматривать вражеские военные корабли на рейде, военных моряков, а также другие суда.

Когда вернулся, я попросил, чтобы меня обеспечили крепкими канатами, к которым можно было приделать железные брусья. Канаты оказались толщиной с бечёвку, а брусья – с вязальную спицу. Чтобы придать канатам бо́льшую прочность, я свивал их в один по два и даже по три. То же я сделал с «вязальными спицами», свернув их вместе и загнув на концах этих приспособлений крючки. Прикрепив пятьдесят крючков к пятидесяти канатам, я отошёл подальше от воды, снял камзол, башмаки и чулки, оставшись в куртке, и вошёл в воду за полчаса до прилива. Я проплыл примерно тридцать ярдов, пока не ощутил ногами дно. Собственно говоря, я сумел добраться до вражеского флота примерно за полчаса.

Противник был так напуган моим появлением, что все моряки попрыгали в воду и поплыли к берегу. Сколько же их там было! Пожалуй, не меньше тридцати тысяч. Потом, зацепив крючком нос каждого корабля, я связал все верёвки вместе. Тем временем мои враги успели выпустить в меня несколько тысяч стрел, многие из них впились мне в руки и лицо. Больше всего я опасался за глаза, всё могло бы кончиться бедой, но я вспомнил, что при обыске на карманчик с очками проверяющие не наткнулись. Я тут же достал очки, пристроил на носу и продолжал своё дело, несмотря на стрелы, которые иногда стукались о стекло безо всяких последствий.

Решив поторопиться, я потянул за канатный узел, но корабли не сдвинулись с места: их слишком крепко держали якоря. Так что совершить настоящий подвиг мне ещё предстояло. Пока я перереза́л якорные канаты, мои руки и лицо получили больше двухсот уколов от острых блефускуанских стрел.

Наконец я снова взялся за узел и потащил за собой пятьдесят военных кораблей. Когда блефускуанцы увидели, что весь их военный флот медленно уплывает вслед за мной, из каждой глотки вылетел такой визг, что описать его простыми словами невозможно.

Когда отошёл на недосягаемое для них расстояние, я остановился перевести дух и повытаскивать стрелы из моих рук, шеи и лица и втереть немного мази, той самой, что мне вручили в первый день. Я чуть-чуть подождал, дождался отлива, встал и пошёл в сторону императорского порта Лилипутии.

Весь двор императора толпился на берегу, ожидая меня с нетерпением. Они видели, что вражеские корабли полумесяцем движутся в их сторону, а меня не могли разглядеть, потому что уровень воды в канале доходил мне до шеи, и меня практически не было видно. Император решил, что я утонул, а вражеский флот движется в его сторону, собираясь совершить нападение.

Но отлив продолжался, канал быстро мелел, мои шаги стали шире, и вскоре я оказался на таком расстоянии, что меня можно было слышать и даже увидеть. Я приподнял узел, в который были связаны концы канатов всех кораблей, и громко выкрикнул: «Да здравствует могущественный император Лилипутии!»

Не успел я причалить, как император кинулся мне навстречу в самом радужном настроении и со всяческими похвалами и тут же пожаловал титул нардаля – самый высокий в государстве. Однако его величеству захотелось, чтобы я немедленно захватил и остальные корабли. Аппетит приходит во время еды и у императоров тоже. Ему захотелось завладеть всем государством Блефуску, да и вообще всем миром. Но я запротестовал, сказав, что не хотел бы сделаться причиной порабощения блефускуанцев, свободных и сильных людей. Многие мудрые лилипуты со мной согласились, но император так никогда и не простил мне моего с ним несогласия. Тогда-то и возник заговор императорских министров, которые меня ненавидели и пытались настроить против меня его величество.

Спустя три недели после угона военных кораблей из Блефуску оттуда прибыло посольство с покорнейшим предложением заключить мир. Посольство состояло из пяти самых выдающихся граждан Блефуску, а сопровождали их пятьсот вельмож этого государства.

Наговорив мне кучу комплиментов по поводу моей силы и отваги, они от имени своего императора пригласили меня посетить их страну. Я попросил передать моё глубочайшее почтение императору и сказать, что мне очень хотелось бы получить разрешение лично побеседовать с верховным правителем страны. На эти слова главный из послов довольно неохотно кивнул головой.

Как раз в то время, когда я собирался с визитом к императору Блефуску, один из весьма значительных лиц при дворе, которому я однажды оказал довольно большую услугу, явился в мой дом ночью, без предупреждения, даже не послав предварительно визитную карточку с просьбой его принять. Я положил его светлость в карман, прежде крепко заперев дверь, а уж затем только посадил его на стол и сам сел к столу. На его лице было страдальческое выражение. Он попросил меня терпеливо его выслушать, потому что дело касалось моей чести и моей жизни.

– Вы, конечно, знаете, что Скайреш Болголам всегда был вашим смертельным врагом с момента вашего появления в Лилипутии. И его ненависть ещё выросла после вашего блестящего успеха в Блефуску. Ясное дело, что его слава и значение при дворе сильно померкли. Этот господин и некоторые другие обвинили вас в государственной измене. По этому поводу было проведено уже несколько заседаний государственного совета, на которых рассматривался ваш поступок. Исполненный благодарности вам за то, что вы сделали, я, рискуя головой, высказал своё мнение, но вот какие мне пришлось выслушать обвинения против вас.

Во-первых, приведя флот Блефуску, вы должны были наказать всех тех, кто отказывался разбивать яйцо с острого конца.

Опять же, когда ко двору прибыли послы, вы помогали им и развлекали их, как настоящий предатель, хотя и знали, что они будут служить правителю Блефуску в будущей войне.

Вы теперь притворяетесь благонадёжным подданным, готовясь к предательству, и предадите императора Лилипутии в грядущей войне.

Во время дебатов и обсуждений его величество часто упоминал ваши услуги Лилипутии и ему лично, но адмирал и казначей настаивали на том, чтобы предать вас позорной казни. Однако Рельдрессель, личный секретарь императора, много раз выступал в вашу защиту, подчёркивая, сколь усердно вы оказывали услуги его величеству. Он предложил не казнить вас, а всего лишь, оставив в живых, выколоть вам глаза. На эти слова Болголам в ярости и с возмущением прокричал, что секретарь хочет пощадить предателя. При этом казначей показывал счета, убеждая императора, что ваш прокорм разоряет казну. Секретарь, испугавшись, выдвинул новый план. Он предложил урезать вам паёк, отчего вы начнёте слабеть и постепенно придёте к естественному концу.

Постановление приняли. Было решено постепенно уморить вас голодом. И всех обязали хранить это решение в строжайшей тайне.

Высказав всё это, он поспешил уйти.

– Я оставляю вас, мой друг, – сказал он, – и буду думать, как найти выход. К тому же мне надо срочно вернуться к моим секретарским обязанностям, чтобы никто не заметил, как долго я пробыл у вас.

Он ушёл, а я остался один в большой растерянности. Я был пока что свободен и вообще-то мог в одиночку разнести всю эту Лилипутию в пух и прах, не оставив камня на камне. Но вскоре я в ужасе отверг эту мысль, вспомнив клятву, которую дал императору, и его доброту.

Наконец его величество подтвердил, что разрешает мне посетить императора Блефуску, и я не замедлил его разрешением воспользоваться. На третий день после этого я написал письмо моему другу секретарю, посвятив его в свои планы, и, не дожидаясь ответа, отправился на берег и вошёл в пролив. То шагом, а то и вплавь я достиг порта Блефуску. Люди, давно ждавшие меня на берегу, проводили меня в столицу.

Его величество с семьёй и высшим военным командованием вышел мне навстречу.

Меня принимали, точно принца. Я не стал рассказывать, каким постыдно неблагодарным оказался император Лилипутии, и не предполагал, что это может стать каким-то образом известно. Но я ошибался. И это очень скоро выяснилось.