Дороти Феннер беспокойно озиралась, ища глазами надзирательницу.

– Увидимся утром, – сказала она адвокату.

– Минуту, – поднял руку Мейсон, – не уходите, мне нужно задать вам один вопрос. Дороти, смотрите на меня. Дороти, повернитесь и смотрите сюда, на меня!

Она в нерешительности повернулась, у нее задрожали губы.

– Нет, нет, – сказал Мейсон, – глупышка вы этакая. Люди на вас смотрят. Скажите, вы туда ходили? Ходили?

Она опустила глаза.

– Давайте сделаем вид, будто мы разговариваем о каких-нибудь пустяках, – предложил Мейсон. – Вот… притворитесь, будто вы это читаете. – И он вынул из портфеля какое-то письмо, положил его перед Дороти. – А теперь говорите, вы ходили туда?

– Я… я…

– Если вы сейчас вздумаете зареветь, когда на вас глазеют зрители и за вами наблюдают газетные репортеры, вы подпишете себе билет в один конец – газовую камеру. Теперь говорите мне правду. Ходили вы туда?

– Да, – почти шепотом произнесла она.

– Продолжайте!

– Он собирался договориться со мной. И так убедительно говорил… Я поехала туда, как он мне сказал. И нашла калитку открытой, точно как он мне сказал. Я вошла, прошла к боковому входу, вошла в кабинет и нашла его лежащим в огромной луже крови. Я подбежала и заговорила с ним. Он не отвечал. Я встала на колени, потрогала его и поняла, что он мертв. И в этот момент кто-то за моей спиной пронзительно закричал.

У меня хватило присутствия духа не обернуться, чтобы тот человек не увидел моего лица. Я просто бросилась вон из дома через стеклянные двери и побежала к причалу.

Тогда я поняла, что на острове я очутилась в ловушке. Я слышала, как та женщина бежала за мной, крича и зовя на помощь.

У меня оставались в запасе секунды, но я быстро сообразила, что на причале есть сигнал тревоги, который можно отключить минуты на три, если нужно воспользоваться одной из лодок. Я отключила его, выбежала на пирс и нашла небольшую лодку, привязанную там.

Я прыгнула в нее и отвязала канат. Когда я прыгала, то, должно быть, уронила в воду кошелек, но в тот момент была слишком взволнована, чтобы заметить это.

Я знала, что у меня на юбке, на колене, большое пятно крови и что кровь прошла насквозь, до чулка. Я отгребла на середину залива, потом, прежде чем подняться на свою яхту, сняла юбку и, как могла, отстирала кровавое пятно. Потом поднялась на яхту, быстро переоделась в рабочие брюки, прыгнула в лодку, погребла к берегу, а когда доплыла, сложила весла и оттолкнула лодку ногой. Потом дошла до автобусной станции и села в автобус. Только когда я уже ехала в город, то заметила, что потеряла кошелек. Однако я всегда ношу при себе запасной ключ от номера и долларовую бумажку в верхней части чулка, поэтому мне удалось благополучно добраться до дома.

– Вас видел кто-нибудь, когда вы входили в гостиницу?

– Я была напугана, – сказала Дороти. – Поэтому обошла кругом, через черный ход, где камера хранения, и вошла этим путем. Ни одна душа не сможет доказать, что меня не было у себя в номере.

– Мало того, что вы лгунья, – сердито сказал Мейсон, – вы еще и дурочка. Почему вы мне лгали?

– Мистер Мейсон, скажу вам честно, я страшно мучилась от этого, – призналась она. – Я не стала бы вас подводить ни за что на свете. Ведь я была совершенно уверена, что мне это сойдет с рук и никто никогда ничего не узнает. А потом, мне-то будет лучше, если вы… в общем, это могло бы подорвать ваш авторитет, если бы вы…

– Я вас несколько раз спрашивал, – перебил ее Мейсон, – выходили ли вы из вашего номера, и вы каждый раз уверяли меня, что…

– Знаю, знаю!.. Честное слово, мистер Мейсон, если бы я знала, что уронила кошелек там, где его нашли, я бы… Я очень сожалею.

– Вы сожалеете, – возмущенно сказал Мейсон, – да как вы могли, вы… – Адвокат глубоко вздохнул и сказал уже более спокойно: – На нас смотрят. Кивните головой, будто вас вполне удовлетворило содержание этого письма.

Она кивнула.

Мейсон с улыбкой положил письмо обратно в портфель, ободряюще потрепал Дороти по плечу и еле слышно проговорил:

– Ну вот, теперь вы влипли в это дело и меня за собой втянули.

– Повторяю, он был мертв, когда я пришла туда, – горячо сказала она. – Я…

– Вы уже наговорили мне тут всякого, в том числе достаточно врали, – с улыбкой посмотрел на клиентку Мейсон. – Возвращайтесь в свой номер и помалкивайте. Я попытаюсь спасти что-нибудь из обломков крушения, потому что и сам в таком положении, что мне приходится это делать. Вы меня здорово впутали! Неудивительно, что Клод Глостер торжествует! У него, вероятно, есть даже свидетель, который видел вас в автобусе, когда вы возвращались в город.

Мейсон встал, все еще слегка улыбаясь, взял портфель и сделал прощальный жест Дрейку и Делле Стрит.

– Продолжайте улыбаться, – сказал он, направляясь к выходу из зала суда.

Газетные репортеры окружили его тесным кольцом, добиваясь ответов на свои вопросы. Кое-кто из зрителей то и дело протискивался к нему, чтобы спросить о чем-нибудь. Мейсон всех с улыбкой отстранял и шел к выходу.

В машине, где они наконец остались одни, Пол Дрейк сказал:

– Ну, Перри, ты чертовски ловко запутал шерифа с этими подписями, но вся история с кошельком выглядит скверно. Неужели она действительно обманула тебя и ездила туда, как ты полагаешь?

– Она обманула всех нас, включая себя, – сердито ответил Мейсон. – Она ездила туда.

– О боже! – воскликнула Делла Стрит.

– Ну а теперь у нас есть время до десяти часов завтрашнего утра, – сказал адвокат, – и за эти часы мы должны постараться выпутаться из этой истории.

– Что ты можешь сделать, Перри? – спросил Пол Дрейк.

– Не знаю, – пожал плечами Мейсон. – Они нанесли нам два удара под ложечку. Первый – когда мы узнали, что Дороти Феннер была там в день убийства. Это само по себе плохо, а второй – еще хуже.

– Ты имеешь в виду газетную вырезку?

– Да, ее. В ней речь идет о заявлении Олдера о том, что Дороти Феннер проникла в его дом, украла драгоценности на пятьдесят тысяч долларов, а потом, чтобы не быть пойманной, прыгнула в воду, когда за ней погналась собака, и что какой-то мужчина, ее сообщник, ждал ее в каноэ. Правда, судья распорядился, чтобы члены жюри ознакомились только с датой, когда эта заметка была напечатана, но ты знаешь людей, Пол, жюри, конечно, проглотит эту приманку.

– Но разве ты не можешь заявить, что все обстоит не так?

– В том-то и чертовщина, Пол, что не могу. У меня руки связаны. Я все время думал, что Клод Глостер предъявит письмо, которое было в бутылке, так как полиция, по-видимому, нашла бутылку, когда обыскивала дом Джорджа Олдера. Я думал, что обвинение постарается доказать при помощи письма факт ограбления, заявит, что Дороти Феннер вернулась туда в субботу, чтобы взять его и таким образом заставить Олдера отказаться от обвинения ее в ограблении.

Я приготовился отразить удар, доказать, что Дороти Феннер не было надобности возвращаться за письмом, так как она располагает копией с него, и что Дорлей Олдер видел эту копию до того, как произошло убийство. Это выбило бы почву из-под мотивировки окружного прокурора. Затем я намеревался привлечь достаточное количество улик относительно смерти Минервы Дэнби, чтобы доказать, что Олдер был настоящим убийцей и получил только то, что заслужил, разгромить аргументы обвинителя, уничтожить их и выбросить в окно.

Однако видите, что получилось. Они не хотят, чтобы письмо вообще фигурировало в деле. Стараются держать его в секрете. А если я заговорю о нем, они заявят, что это обвинение, основанное на слухах, на чужих словах, и что оно не имеет отношения к данному делу: все это неуместно и несущественно.

– Ну а разве это не так с точки зрения юриспруденции? – спросил Дрейк.

– По всей вероятности, так, – согласился Мейсон, – но я должен придумать какую-нибудь версию, на основании которой я, по крайней мере, мог бы попытаться предъявить суду это письмо. Но мы даже не знаем, где находится оригинал письма.

– У вас есть копия, – подсказала Делла Стрит.

– Копия у меня есть, – кивнул Мейсон, – но нам придется доказать, что она действительно снята с оригинала. И единственная возможность это сделать – увидеться с тем человеком, который нашел бутылку. С Питом Кадицем.

– Я знаю, где его можно найти, – сказал Дрейк.

– До сих пор я остерегался приближаться к нему, – Мейсон явно волновался, – потому что не имел права обнаружить перед обвинением, что мне известно о существовании этого письма. Я хотел, чтобы они подумали, будто я стараюсь вообще не упоминать про него, и… О черт, какая же неразбериха!

– Ну, тебя никак нельзя за это винить, Перри, – успокоил его Дрейк.

– Если бы только эта маленькая чертовка могла подняться на свидетельское кресло и лгать так же убедительно, как она лгала мне! – горячо сожалел Мейсон. – Но нет, она не хочет и не станет этого делать. Она предпочтет реветь в три ручья, закатывать истерики. Я знаю этот тип. Пока она считает, что все идет, как она задумала, она держится, но, как только ей приходится туго, тут же начинает плакать и искать сочувствия.

Мне бы следовало это понять с самого начала, но ведь она же глядела мне прямо в глаза, клялась всеми святыми, что не выходила из квартиры, подробно отчиталась за каждую минуту своего времени… И вот пожалуйста! В разгар судебного процесса все летит к чертям, прямо мне в лицо!

– А вы полагаете, что она виновна? – спросила Делла.

– Я не могу ответить на этот вопрос, пока не будут представлены все улики, – ответил Мейсон. – Теперь я не могу верить ни одному ее слову, и самое дьявольски скверное то, что мне нужно ее защищать.

– Я не понимаю, почему вы обязаны ее защищать, – сказала Делла Стрит. – В конце концов, вы…

– В конце концов, – перебил ее Мейсон, – это я, болван, подобрал ее в каноэ в субботу вечером после ее эскапады, и я боюсь, что Клод Глостер не только подозревает это – у него, возможно, имеются какие-то вещественные доказательства на этот счет. В зале суда поговаривают, будто бы он хвастался, что у него на руках все тринадцать козырей. Посмотрим еще, что нам расскажет Пит Кадиц.

– Может быть, она все-таки говорит правду, Перри? А если нет, значит, она придумывает сейчас что-нибудь такое, чтобы доказать, что она сделала это в целях самозащиты, – вслух размышлял Пол Дрейк. – Ведь перед тем как прикончили Олдера, там шла, должно быть, отчаянная борьба. Не то чтобы кто-то просто выхватил револьвер и выстрелил в него… Один из моих людей, я говорил тебе, Перри, был там и видел царапины на внутренней стороне двери чулана, обшитой панелью. Он говорил, что собака была в неописуемой ярости, стараясь вырваться из чулана. Царапины были настолько свежие, что в некоторых местах еще висели крохотные стружки, оставшиеся после когтей.

– Я пытался представить себе, что там вообще могло происходить, – задумчиво проговорил Мейсон. – Это дело рук какого-то мужчины либо женщины, которая отчаянно боролась за свою жизнь. Там, должно быть, шла жестокая борьба, во время которой убийца схватил револьвер. Конечно, возможно, что теперь Дороти Феннер и говорит правду, но после моего печального опыта я боюсь ей доверять.

– Но что бы там ни произошло, – уверенно сказал Пол Дрейк, – могу поспорить, что в доме Олдера долго и упорно боролись. Собака изодрала дверь буквально в щепки.

– Осмысление этого факта мы, пожалуй, отложим на будущее, – решил Мейсон. – А сейчас, при теперешних обстоятельствах, я просто не смею планировать защиту, пока не увижу, какие еще сюрпризы преподнесет нам обвинение. Отныне я буду слушать и учитывать все улики по мере их поступления. Затем мне придется додуматься, как было совершено это преступление, и заставить всех поверить, что я знал все это еще до того, как согласился взяться за дело Дороти Феннер.