– Подсудимая имеет право отвести не удовлетворяющий ее состав жюри присяжных, – объявил судья Кэри.

Перри Мейсон встал, учтиво поклонился.

– Мы совершенно удовлетворены имеющимся составом, ваша честь.

Судья Кэри взглянул на обвинителя. Клод Глостер, окружной прокурор, широким жестом выразил одобрение:

– Приведите жюри к присяге.

Члены жюри, семь мужчин и пять женщин, встали со своих мест, подняли правые руки и поклялись честно и беспристрастно рассматривать дело, вынести справедливый приговор по иску народа штата Калифорния к подсудимой Дороти Феннер.

Клод Глостер, обвинитель, сделал краткое вступительное заявление, в котором выразил готовность доказать, что обвиняемая Дороти Феннер с заранее обдуманным намерением убила Джорджа С. Олдера в его доме, находящемся на берегу залива, на территории, известной как «Остров Олдера». Что смерть наступила в результате выстрела из револьвера. Что пуля проникла в затылок, затронула главную артерию и раздробила позвоночник – жертва упала на ходу, ожидая прихода обвиняемой. Олдер запер собаку, которая в последние несколько месяцев была его неразлучным компаньоном, чтобы обвиняемая могла прийти в дом, не боясь ее. Обвиняемая убила свою жертву одним выстрелом из револьвера 38-го калибра, выбежала через заднюю дверь на берег, где оставила каноэ или какую-то другую небольшую лодку, приплыла на веслах к своей яхте, переоделась, дошла до причала и возвратилась в номер своего отеля…

Вступительное слово было более чем кратким. Закончив, обвинитель сел. Мейсон отказался от вступительного слова, и окружной прокурор вызвал первого свидетеля.

Судебно-медицинский эксперт констатировал, блеснув знанием технической терминологии, факт смерти и ее причину.

Клод Глостер, осторожный, опасный противник в суде, блестяще владеющий логикой, задал несколько вопросов, чтобы обратить внимание именно на те пункты, которые ему были нужны, а затем прекратил допрос.

– Вы желаете, – любезно обратился он к адвокату, – допросить свидетеля, мистер Мейсон?

– У меня только один вопрос, – ответил тот.

– Прошу вас, спрашивайте.

– Благодарю. Доктор, когда вы осматривали труп, вы определили причину смерти?

– Да, сэр.

– Вы упомянули, что смерть наступила в результате выстрела пулей тридцать восьмого калибра?

– Да, сэр.

– Эта пуля была потом найдена?

– Нет, сэр, пуля не была найдена.

– В таком случае откуда вам известен калибр?

– Отчасти по размеру раны, отчасти из заключения, сделанного мною: под трупом лежал револьвер, из которого и был сделан смертельный выстрел.

– Если вы не нашли пулю, как вы могли определить, что смертельный выстрел был сделан из револьвера, который вы обнаружили лежащим под трупом?

– Потому что выстрел из него был сделан недавно, потому что не было никакого иного места, куда могла бы уйти эта пуля, и потому что револьвер был тридцать восьмого калибра.

– Понятно. Значит, вы определили, что смертельная пуля была тридцать восьмого калибра, потому что револьвер был найден под трупом; и вы знаете, что это – то самое оружие, из которого был сделан выстрел, потому что оно тридцать восьмого калибра. Правильно я вас понял?

– Когда вы сказанное мною сформулировали таким образом, это прозвучало как нелепость.

– В таком случае, сэр, выразите ваши умозаключения как-нибудь иначе, чтобы они не производили впечатления нелепости.

– Ну… размер раны.

– Разве вам не известно, доктор, что пуля оставляет отверстие в теле меньше, чем калибр орудия?

– Как же может входное отверстие раны оказаться меньше, чем калибр пули?

– Благодаря эластичности кожи, – объяснил Мейсон.

– Ну, все равно, это была пуля тридцать восьмого калибра. Я в этом уверен и на этом настаиваю.

– Но та часть вашего показания, где вы утверждаете, что тот револьвер был орудием убийства, является плодом вашего умозаключения, и только?

– Это мнение специалиста.

– Мнение специалиста, основанное на чистом умозаключении, доктор?

– Ну да, если хотите.

– У меня все, – сказал Мейсон.

После принесения присяги топограф предъявил суду карту и план имения Олдера. Затем был допрошен полицейский, показавший, что он был вызван на место происшествия телефонным звонком одного из соседей, а тот в свою очередь был разбужен пронзительными криками одной из горничных, вернувшейся из кино и нашедшей своего хозяина Джорджа Олдера уже бездыханным, лежавшим на полу кабинета. Полицейский описал окружающую обстановку, сказал, что с того момента, как он пришел на место происшествия, он оставался на посту, что поручил другим позвонить шерифу и уведомить следователя. Свидетель дождался следователя на месте. Он присутствовал при фотографировании и опознал ряд снимков, запечатлевших мертвое тело и состояние окружавших убитого вещей.

– Задавайте вопросы, – спокойно и небрежно бросил Глостер.

– Собака была, значит, заперта в соседней комнате? – спросил Мейсон.

– Это была не соседняя комната, а нечто вроде… чулана, что ли, с вентилятором и окном под потолком. Окно было так высоко, что собака не могла до него дотянуться.

– Кто выпустил собаку?

– Ну… после того как прибыло подкрепление, мы вроде как выпустили ее все вместе.

– И что произошло?

Полицейский сказал:

– Мы попытались приоткрыть дверь, чтобы, когда пес высунет голову, накинуть ему на шею поводок.

– Удалось вам это сделать?

Полицейский усмехнулся:

– Этот пес был как пуля. Мы только-только приоткрыли дверь, как он выскочил, вырвал поводок из рук человека, который пытался его удержать, и словно молния помчался вон из дома.

– Куда он побежал?

– Последнее, что я успел увидеть, это то, как он пробежал по комнате, рванулся вниз по боковой лестнице, а поводок тащился за ним.

– Вы выбежали следом?

– Да, сэр.

– И где же он был?

Свидетель усмехнулся.

– Он скрылся из виду.

Эти слова полицейского вызвали смех в зале.

– Вам известно, куда побежала собака?

– Только со слов других, сэр, а сам я не видел.

– Во дворе пса не было видно?

– Нет, сэр.

– Вы наверняка знаете, что его не было на заднем дворе?

– Он, как видно, обежал вокруг дома и пытался проникнуть через калитку на улицу. Но я не знаю точно, не могу поклясться, что дело было именно так, потому что, когда я обошел переднюю часть дома, горничная, которая выбежала через парадный ход, держала его на привязи, на поводке.

– Пыталась ли собака кусаться?

– Пес позволил горничной держать его за поводок.

– Это была та самая горничная, которая обнаружила труп хозяина?

– Да, сэр, та самая.

– А где теперь находится собака?

– О, ваша честь, – перебил Глостер. – Адвокат неправильно ведет перекрестный допрос. Это совершенно побочное обстоятельство, не связанное с исходом дела.

– Но если свидетель знает, пусть ответит на этот вопрос, – разрешил судья. – Я не вижу, чтобы это было особенно важным, но хочу предоставить защитнику более широкие возможности в проведении перекрестного допроса.

– Но, ваша честь, вопрос о том, где сейчас находится собака, уводит следствие далеко в сторону, – вежливо возразил Глостер. – Я считаю важным лишь то обстоятельство, что покойный запер собаку в этом чулане, чтобы посетитель, которого он ожидал, не был потревожен ею. Мы готовы доказать, что это обыкновенно происходило в подобных случаях. Как только кто-то должен был приехать в дом, то есть любой посторонний человек, собаку либо запирали, либо держали на привязи. Но вопрос, где собака находится теперь, – это, конечно, выходит далеко за пределы слушания данного дела.

Мейсон с вежливой улыбкой согласился.

– Ну хорошо, если это так несущественно, почему бы не позволить мне узнать, где все-таки находится собака?

– Потому что нет надобности загромождать протокол множеством посторонних, не относящихся к делу деталей.

– Согласен, но пусть для моего личного сведения мне скажут, где теперь находится собака.

Глостер в нетерпении покачал головой. Судья Кэри начинал проявлять признаки живейшего интереса.

– Я считаю, что защита имеет право знать это, – высказал он свое мнение, которое считалось непреложным.

– Ваша честь, – теряя терпение, сказал Глостер, – я хочу иметь все улики для справедливого решения дела, в свою очередь, решение должно ограничиться ответом на вопрос: кто убил Джорджа С. Олдера. Если мы начнем вводить в дело собак и спрашивать, где теперь собака, что собака ест, как собака себя чувствует и скорбит ли по своему покойному хозяину, и…

– Но защитник не спрашивал про собачью диету! Он интересовался, где теперь находится эта собака, – уточнил судья Кэри, – и я считаю, что он имеет право это знать. Отвечайте на вопрос, свидетель.

– Я не знаю, – сказал полицейский. – Я полагаю, что ее отдали в какой-то собачий приют. Это последнее, что я слышал.

– Вы знаете фамилию хозяина этого приюта, мистер Глостер? – довольно грозным тоном осведомился судья Кэри.

– Нет, ваша честь, этим вопросом занимался шериф.

– Ладно, узнайте у него и доложите мне, – распорядился судья Кэри. – Считаю, что мы имеем право знать, где находится собака. Есть еще вопросы, мистер Мейсон?

– Да, относительно чулана, где содержалась собака, – сказал Мейсон. – Вы говорили, что помещение было оборудовано специально для животного?

– Нет, сэр, я не говорил этого. По-моему, это был обыкновенный чулан с вентилятором. Ведь собаку держали в нем не постоянно, там была ее постель, миска с водой, а внутренняя сторона двери оказалась вся исцарапана, когда пес пытался вырваться оттуда в день совершения преступления. Он даже повредил себе коготь.

– Вы обратили внимание, что у пса оторван коготь? – спросил Мейсон.

– Я не видел оторванного когтя, но можно было понять, что он сорван, потому что на внутренней стороне двери были ясно видны три кровавые полоски, где его лапа скребла по дереву, а на полу чулана осталась пара кровавых пятен, несколько смазанных. Если спросите меня, я скажу, что преступно было оставлять собаку запертой в помещении, обшитом деревянной панелью, как там. Внутреннюю сторону двери следовало обшить мягким куском дерева, тогда собака не сорвала бы коготь о панель.

– А прежде он когда-нибудь скребся в дверь? – неожиданно задал вопрос Мейсон.

– Ну, надо отдать справедливость хозяину, царапины были совсем свежие. Полагаю, что… Виноват, я забыл, что не могу высказывать свое мнение.

– Продолжайте, продолжайте, ничего, – одобряюще кивнул ему Мейсон. – Я не возражаю. Как видно по всему, ваше мнение более обоснованно, чем заключение экспертов.

Свидетель ухмыльнулся.

– Так вот, царапины на двери были совсем свежими. Я обратил на это внимание других, когда мы открыли дверь и собака выбежала из чулана. Очевидно, пес был дисциплинированный и приученный оставаться спокойно в чулане. Но когда он услышал выстрел, а до этого, полагаю, и ссору, то он… словом, ему так хотелось вырваться оттуда, что он сорвал коготь о грубую обшивку. Я любитель собак, и меня всегда возмущает, когда я вижу животное, страдающее из-за небрежности человека.

– У собаки было сорвано больше одного когтя? – спросил Мейсон.

– Я бы сказал, только один.

– И ни одной несвежей царапины на двери?

– Нет, сэр. Между прочим, я спрашивал у слуг про это, но боюсь, что их слова не могут служить свидетельством для суда.

– Другими словами, – тотчас догадался Мейсон, – вы пытались доказать, что – по крайней мере, по вашему убеждению, – выстрелу предшествовала ссора. Так?

– Да, сэр.

– Вы так и сказали вашим товарищам?

– Да, сэр.

– В таком случае, раз уж мы заговорили о предположениях, как вы полагаете, каким образом убийца мог завладеть револьвером Олдера?

– Должно быть, он лежал на письменном столе, или, возможно, молодая женщина…

– О, ваша честь! – запротестовал Глостер.

– Все это, разумеется, не является уликами, – провозгласил судья Кэри. – Защитник может спрашивать про эти факты, но это не улики.

– Нет, почему же? Это совершенно то же самое, что и остальные факты дела, – возразил Мейсон.

– Думаю, нам следует воздержаться от дискуссии, мистер Мейсон.

– Справедливо, ваша честь.

– Это все, – объявил Глостер. – Моим следующим свидетелем будет шериф графства, Леонард С. Кедди.

Шериф, высокий, коренастый, медлительный субъект, принес присягу, расположился на свидетельском месте и назвал свою фамилию, адрес и род занятий.

– Вы были вызваны в резиденцию Джорджа С. Олдера на «Острове Олдера» в ночь на третье августа?

– Да, был, сэр.

– И что вы там обнаружили, шериф?

– Когда я приехал, там уже были люди, прибывшие туда некоторое время назад. Я организовал обыск, осмотрелся. Мы обнаружили, что с пристани пропала лодка, одна из маленьких лодочек, и предположили, что в ней мог скрыться убийца. На пристани был установлен сигнал тревоги, но тот, кто был знаком с его устройством, знал, что его можно отключить только со стороны берега, и тогда он бездействовал около трех минут, но потом опять включался. Я занялся той частью расследования, которая включала розыск лодки.

– И вы нашли ее?

– Да, сэр, нашел.

– Где?

– Она плавала в заливе.

– Можете нам показать на этой карте, хотя бы приблизительно, точку, где вы нашли эту лодку?

– Да, сэр, могу. Она была как раз вот здесь, где я сейчас поставлю карандашом крестик.

– Лодка была найдена в вашем присутствии?

– Да, сэр.

– А вы не заметили ничего особенного в этой лодке?

– Она была свежепокрашена зеленой краской.

– Вы производили расследование относительно яхты под названием «Китти-Кей», принадлежащей обвиняемой?

– Да, сэр.

– Что именно вы обследовали?

– Место, где на боку яхты было пятно размазанной зеленой краски.

– А что вы сделали с этой зеленой размазанной краской?

– Я проследил, чтобы ее сняли и отправили на химический анализ в лабораторию для сравнения с зеленой краской, которой была выкрашена та лодка, которую мы обнаружили дрейфующей в заливе и которую мы впоследствии опознали как лодку, принадлежавшую Джорджу С. Олдеру.

– Что еще вы делали? – спросил Глостер.

– Да вот, – медленно протянул шериф, – мы подумали, что если кто-то прыгнул второпях ночью в лодку, так он мог уронить что-нибудь… На всякий случай я захватил с собой подводный бинокль и стал просматривать дно залива, где был пришвартован небольшой скиф.

– И нашли что-нибудь? – спросил Глостер, бросив на зал торжествующий взгляд.

– Да, сэр.

– Что именно?

– Женский кошелек.

– А где сейчас этот кошелек?

– Он хранится у меня, – сказал шериф.

– Будьте любезны предъявить его суду.

Шериф открыл сумку, достал плотный конверт, запечатанный красным сургучом и покрытый многими подписями, и протянул судье.

– Он тут, в этом конверте.

– Ну-с, а вы произвели инвентаризацию содержимого этого кошелька?

– Да, сэр, произвел.

– А где предметы, находившиеся в кошельке?

– Они у меня, сэр, во втором конверте.

– Эти конверты, как я вижу, запечатаны и на них имеются подписи?

– Да, сэр.

– Чьи это подписи?

– Я написал свою фамилию на конверте, в котором был запечатан кошелек. Так же поступили и другие полицейские, присутствовавшие при этой процедуре.

– А содержимое кошелька?

– Оно было помещено в другой конверт, и эти подписи тоже сделаны свидетелями.

– А ваша подпись есть на обоих конвертах?

– Да, сэр, на обоих.

– А вы уверены, что печати с тех пор оставались нетронутыми?

– Да, сэр, уверен.

– Моя подпись тоже, я полагаю, там имеется? – улыбнулся Клод Глостер.

– Да, сэр.

– Я взгляну на них, а затем попрошу передать конверты членам жюри присяжных, чтобы каждый из них мог лично убедиться, что печати остались нетронутыми.

– Есть возражения относительно порядка процедуры? – спросил Мейсона судья Кэри.

– Никаких, ваша честь.

Конверты прошли через руки членов жюри, потом встал окружной прокурор.

– Теперь я прошу вскрыть эти конверты и находящиеся в них предметы приобщить к вещественным доказательствам. Одним вещественным доказательством будет кошелек, другим – его содержимое.

– Ваша честь, я бы хотел возразить, – сказал Мейсон. – В связи с моим возражением я прошу разрешить мне допросить свидетеля в порядке перекрестного допроса.

– Пожалуйста, приступайте!

– С помощью подводного бинокля вы увидели этот кошелек, лежавший на дне залива? – спросил Мейсон, повернувшись к шерифу.

– Да, сэр, я подсвечивал электрическим карманным фонариком.

– Дно было песчаное или илистое?

– В том месте песчаное. Белый песок. Кошелек был очень заметен на нем.

– Вот именно, – согласился адвокат. – И этот кошелек лежал там, где вы могли разглядеть его через бинокль, лежа вниз лицом на небольшом причале?

– Да, сэр.

– Значит, кошелек лежал очень близко к причалу?

– Да, сэр.

– Где его мог уронить кто-нибудь, стоя на причале?

– Где его могла уронить с причала женщина, прыгнувшая с него в лодку, что наиболее вероятно в данной ситуации.

– Отвечайте только на мой вопрос, шериф, – попросил Мейсон. – Кошелек лежал на дне, куда его могла уронить особа, стоявшая на причале?

– Полагаю, что так, но в таком случае женщина, конечно, знала бы, что она уронила его, и…

– Вот именно, – перебил шерифа Мейсон. – Я вижу, вам непременно хочется отстоять вашу точку зрения, так что ладно, согласимся с вами. Но факт остается фактом: кошелек мог быть брошен в воду и кем-нибудь еще, стоявшим на причале?

– Ну да, конечно мог.

– Так вот, значит, вы увидели лежавший на дне кошелек. И что вы затем сделали?

– Достал его.

– Как?

– Войдя за ним в воду.

– Какова там глубина?

– Футов шесть-семь.

– А кто пошел за ним? Вы сами?

– Нет, один из моих выборных депутатов.

– О! – улыбнулся Мейсон. – Вы увидели кошелек, а доставать его послали одного из депутатов?

– Он один из лучших наших пловцов.

– И он вытащил кошелек?

– Да.

– А скажите, шериф, можно ли было по виду этого кошелька определить, когда он был брошен?

– Знаете, вот когда вы заговорили об этом, то скажу, что если вы взглянете на…

– Шериф, – резко перебил его Мейсон, – я настаиваю, чтобы вы отвечали непосредственно на мой вопрос. Настаиваю категорически. Сейчас я говорю только о самом кошельке. Повторяю вопрос: можно ли было по виду этого кошелька определить, когда он был брошен?

– Нет, сэр.

– Он просто лежал там, на песке?

– Ну, он, разумеется, не мог лежать в одном положении долго на песчаном дне.

– Почему, шериф?

– Ну как же, ведь песок все время в движении… приливы и отливы…

– Как долго он мог оставаться там, не будучи покрыт песком? Помните, вы даете показания под присягой, шериф.

– Да я, право… я не знаю…

– Я так и думал, что вы не знаете, – улыбнувшись, сказал Мейсон. – Ну а поскольку вы совершенно искренне сказали, что по виду кошелька нельзя было определить, когда он был брошен в воду, вы можете только сказать, что он мог быть брошен кем угодно, включая подсудимую, вечером в субботу, до убийства.

– Вы сейчас говорите о кошельке?

– О кошельке, – кивнул Мейсон.

– Ну, если вы хотите ограничиться кошельком, то я согласен, что могло быть и так, как вы говорите, а если коснуться содержимого…

– Сейчас я говорю только о кошельке, – сказал Мейсон.

– Очень хорошо, о кошельке, – согласился шериф.

– Указывало ли что-нибудь на то, что кошелек не мог быть брошен в воду в субботу вечером?

– Да нет, сэр, пожалуй, ничто об этом не говорило.

– Ну вам известно что-нибудь относительно того, что в субботу вечером, еще до убийства, подсудимая приходила в дом мистера Олдера?

– Нет, сэр, мне лично ничего об этом не известно.

– Ну хорошо, а вообще вам известно что-нибудь об этом инциденте?

– Ваша честь, – перебил Глостер, – я возражаю против показаний шерифа о вещах, которые ему лично неизвестны.

– Совершенно верно, – сказал Мейсон. – Но я думал, что вы, возможно, захотите рано или поздно предъявить суду какие-то факты, так что предъявляйте их сейчас.

– Я намерен предъявить только те факты, – сказал Глостер, – которые указывают, что Джорджа Олдера убила подсудимая. Если и существуют какие-либо другие факты, пусть их предъявляет защита.

– Очень хорошо! – Нахмурив брови, Мейсон на секунду задумался. – Если такова ваша позиция, я останусь в пределах технической необходимости и не буду предъявлять факты, которые могут служить вещественными доказательствами. Но прошу вас делать то же самое, сэр.

Шериф заявил, даже не дожидаясь вопроса:

– Содержимое кошелька указывает, когда он был брошен.

– Содержимое? – переспросил Мейсон.

– Когда мы заглянули в кошелек, – пояснил шериф, – мы нашли в нем газетную вырезку с заметкой, которая была, по-видимому, опубликована в «Экспресс» за третье число, в утреннем выпуске. Речь шла о краже драгоценностей на пятьдесят тысяч долларов и жалобе Олдера…

– Минутку, шериф! – перебил его Мейсон. – Сама вырезка и есть наилучшее вещественное доказательство, а не ваши воспоминания о ее содержании.

– Очень хорошо, согласен. Вырезка находится здесь.

Мейсон на мгновение заколебался, быстро обдумывая ситуацию, потом сказал:

– Ваша честь, я возражаю против приобщения к уликам и самого кошелька на том основании, что нет определенных данных, указывающих на время, когда он был брошен в воду, и его содержимого на том основании, что они не имеют отношения к делу, неуместны и несущественны, если только, разумеется, среди них нет какого-либо предмета, указывающего на владельца этого кошелька. Особенно я возражаю против оглашения этой газетной вырезки, как и любой другой, ибо возможно, что обвинение воспользуется этим, дабы посеять предубеждение в умах жюри против моей подзащитной.

– Ваша честь, – заметил Глостер, – если содержимое кошелька существенно и важно – а мы настаиваем, что это именно так, – и если в нем содержатся улики, которые защита стремится скрыть от членов жюри, то, конечно, возражение защитника не должно повлиять на решение суда о приобщении кошелька и его содержимого к вещественным доказательствам.

– Дайте мне взглянуть на содержимое, – попросил судья Кэри.

Шериф подал ему конверт.

Судья запустил руку в конверт, пошарил в нем, потом вытряхнул содержимое на свой стол, тщательно перебрал все предметы и, казалось, особенно заинтересовался именно газетной вырезкой.

– Эта вырезка из «Экспресс»? – спросил он.

– Утренний выпуск за третье число, – пояснил Глостер.

– В таком случае это кажется существенным. Конечно, суд позволит приобщить ее к вещественным доказательствам только с целью подтвердить дату, когда кошелек мог быть обронен в воду. Но содержание этой вырезки не будет рассматриваться как улика или вещественное доказательство. То есть какие бы вопросы ни рассматривались в этой вырезке, они не могут составлять часть улик в этом деле, и членам жюри будет предложено принять во внимание наличие этой газетной вырезки лишь для уточнения времени.

Мейсон сказал:

– Ваша честь, вы понимаете, что будет совершенно невозможно для любого человека выполнить рекомендацию суда об ограничении внимания только датой.

– Ну что ж, – сказал судья Кэри, – суд дает инструкции, а уж выполнение их лежит на совести каждого из членов жюри.

– Если мы собираемся рассмотреть, – сказал Мейсон, – обстоятельства, сопутствующие данной части обвинения, предъявленного моей клиентке, не лучше ли было бы предъявить также все имеющиеся у обвинения факты и занести в протокол судебного заседания все, что произошло в связи с обвинением?

– Я не хочу, чтобы это было сделано, – возразил Глостер. – Я предъявляю обвинение, а если подсудимая пожелает сослаться со своей стороны на какие-либо оправдывающие ее обстоятельства, это ее право… при условии, если предъявляемые ею факты будут уместны. Но то, что сейчас просит защита, повторяю, я считаю неуместным. Мы здесь слушаем дело об убийстве, а не об ограблении, имевшем место несколько раньше. При помощи этой газетной вырезки мы хотим только установить, когда кошелек был обронен в воду.

– В таком случае о’кей, – сказал Мейсон. – Я согласен, чтобы в протокол было занесено, что в этом кошельке находилась вырезка из газеты, вышедшей в день убийства, а свидетелю обвинения нет надобности оглашать содержание этой газетной вырезки или приобщать ее к вещественным доказательствам.

– Я не нуждаюсь в вашем согласии, – возразил Глостер. – И хочу, чтобы жюри ознакомилось с этой вырезкой.

– Вот видите, ваша честь, – сказал Мейсон. – Шерифу нужно, чтобы члены жюри прочитали эту вырезку и были настроены предубежденно в отношении моей клиентки. А весь этот разговор относительно цели, ради которой вырезка должна быть приобщена к вещественным доказательствам, совершенно бессмыслен.

– Вопрос о дате здесь чрезвычайно важен, – сказал судья Кэри. – Если это вырезка из газеты, которая не появлялась в продаже ранее полудня, а кошелек был найден вечером третьего числа, вскоре после того, как было совершено убийство, то суд не видит иного выхода, кроме как позволить приобщить ее к вещественным доказательствам, но ограничить ее использование только рамками доказательства элемента времени… если советник обвинения пожелает принять ваше предложение, но, по-видимому, советник этого делать не желает.

– Очень хорошо, ваша честь! – согласился Мейсон. – Но у меня есть несколько дополнительных вопросов относительно самого кошелька.

– Спрашивайте.

– Шериф, вы показали, что, когда этот кошелек был извлечен со дна залива, он был положен в конверт и опечатан. Содержимое было вложено в другой конверт, и этот конверт был также опечатан.

– Да, сэр.

– И некоторые из присутствовавших написали на конвертах свои фамилии?

– Совершенно верно.

– А затем конверты были опечатаны?

– Да, сэр.

– Когда это было сделано?

– Почти немедленно после того, как кошелек был извлечен из воды.

– Что вы имеете в виду, говоря «почти немедленно»?

– Ну, через очень короткое время.

– Что вы называете «очень коротким временем»?

– Я не могу выразиться точнее.

– Через час?

– Я бы сказал, мистер Мейсон, почти сразу же. Я не могу определить время с точностью до минуты.

– Конечно не можете, – сказал Мейсон. – Вы предпочли бы сказать об этом в общих чертах. Не правда ли?

– Что вы хотите этим сказать?

– Вы просто не осмеливаетесь связать это с каким-либо определенным периодом времени.

– Это не так! – покраснел шериф. – Мистер Мейсон, не в том дело! В тот вечер у меня было очень много забот, и все, что я могу сказать, – это то, что почти сразу после того, как кошелек был извлечен из воды, я положил его в конверт и опечатал. Естественно, я не следил за этим по секундомеру.

Глостер позволил себе довольно громко усмехнуться и посмотрел, как это приняли члены жюри. Одна-две ответные улыбки убедили его, что он поступает правильно и жюри его одобряет.

– Я обратил внимание, – сказал Мейсон, – что некоторые подписи сделаны карандашом, другие – чернилами, шериф.

– Совершенно верно. Я расписался чернилами. А некоторые – карандашом.

– Все подписи сделаны в одно и то же время?

– Все сделаны в одно и то же время.

– Почти сразу после того, как кошелек был извлечен?

– Почти сразу после того, как кошелек был извлечен.

– Ну а можете вы мне сказать, как были сделаны эти подписи? – спросил Мейсон.

– Ну как они всегда делаются? Человек подписывает свою фамилию, – с раздражением ответил шериф.

– О, ваша честь, – сказал Глостер. – Этот допрос слишком далеко отклонился от существа дела. По-видимому, защитник просто тянет время.

– Мне кажется, мистер Мейсон, вы уже исчерпали все возможности данной ситуации, – бесстрастно заметил судья Кэри.

– Если ваша честь еще немного потерпит, – ответил Мейсон, – я готов доказать одно очень важное обстоятельство.

– Ну хорошо, продолжайте.

Мейсон взял конверт, положил в него кошелек, затем накрыл конверт листком бумаги.

– Теперь подпишите вашу фамилию, – попросил он шерифа.

– Для чего это?

– Просто я хочу сравнить ваши подписи.

Шериф достал из кармана авторучку, положил конверт на колени и стал писать свою фамилию на листке бумаги. Потом нахмурил брови, отодвинул конверт в сторону, а бумагу положил на стол судьи.

– Нет-нет! – сказал Мейсон. – Держите бумагу над конвертом!

Шериф написал свою фамилию. Мейсон взял бумагу.

– Благодарю вас, шериф, – сказал он. Потом, взяв еще один лист бумаги, положил его на стол судьи и сказал: – Теперь, пожалуйста, напишите вашу фамилию еще раз на этом листке бумаги.

– Не понимаю, зачем! – прорычал шериф.

– Просто для того, чтобы сравнить подписи, – объяснил Мейсон.

Шериф с явной неохотой написал свою фамилию и вернулся на место свидетеля.

– Совершенно так, как я думал, – сказал Мейсон.

– Что такое? – сердито спросил шериф.

– Вы можете сами посмотреть, – сказал Мейсон, – сравнив эти подписи. И должны признать, что ваша подпись, сделанная, когда кошелек лежал в конверте, не такая, как подпись на пустом конверте.

– Ну конечно, кошелек мне мешал. Невозможно писать, когда под бумагой, на которой вы пишете, лежит предмет, который выпирает во все стороны.

– Вот именно! – согласился Мейсон. – Это физически невозможно! Поэтому-то ваша подпись на конверте сходна с той, что вы сделали на бумаге, когда она лежала на столе судьи.

– Ну и зачем вы меня заставили все это проделать? – спросил разъяренный шериф.

– А вот зачем! – Мейсон показал на подпись шерифа на конверте. – Вы видите, что ваша подпись и все остальные на конверте выглядят превосходно. Просто не может быть, чтобы они были сделаны в то время, когда кошелек находился в конверте. Более того, шериф, я обращаю ваше внимание на тот факт, что, когда кошелек вынули из воды, он, конечно, промок насквозь. И не может быть, чтобы в таком состоянии его положили в конверт почти в тот самый момент, когда к нему прикоснулась авторучка. Так вот, можете ли вы объяснить суду и членам жюри появление этих превосходно сделанных подписей?

– Ну конечно, – кивнул шериф. – Мы вообще не смогли бы подписать наши фамилии, если бы в конверте лежал кошелек. Поэтому мы просто заранее поставили наши фамилии.

– О, значит, вы и находившиеся с вами джентльмены расписались на пустом конверте? – сделал удивленное лицо Мейсон. – Так?

– Я этого не говорил. Я сказал, что мы расписались на конверте до того, как положили туда кошелек.

– За сколько времени «до того»?

– Непосредственно перед тем, как положить кошелек.

– Что значит – «непосредственно»? Прошли секунды, часы, дни?..

– Я вам сказал, что у меня не было секундомера.

– Но факт остается фактом, – констатировал Мейсон. – Вы расписались на пустом конверте.

Шериф, приподнявшись с места, закричал:

– Я вам говорю, мы подписались как раз перед тем, как положить в конверт кошелек!

– О’кей, – кивнул Мейсон. – Как ни неприятно вам это признавать, вы все подписались на пустом конверте. Ну а теперь скажите, как получилось, что, когда вы вложили в конверт промокший насквозь кошелек, вода не размыла свежие чернила ваших подписей и не промочила бумагу конверта. Ведь даже после просушки на ней не осталось следов влаги?

– Я… в общем… что касается этого… – замялся шериф. Он в замешательстве взглянул на Глостера, неловко подвигался на стуле и нервно погладил рукой подбородок.

– Я жду ответа, – напомнил Мейсон.

– Ну конечно, – согласился шериф, – мокрый кошелек нельзя класть в бумажный конверт. Это абсурд.

– Хорошо, так как вы поступили?

– Ну, я положил кошелек в конверт и опечатал его.

– Когда?

– Ну, через соответствующее время после того, как он был извлечен из воды.

– О, значит, теперь это превратилось в «соответствующее время», – сказал Мейсон. – Прежде это было «немедленно» после того, как… Вы как будто говорили, что это был вопрос нескольких секунд.

– Ну, я повторяю в который раз: я не ношу с собой секундомера.

– Вы повторяете это, шериф, но физическое состояние конверта указывает на то, что кошелек был совершенно сухой, когда его вложили в конверт. Так, может быть, вы все-таки расскажете нам, что же на самом деле произошло?

– Ну вот, – невнятно забормотал шериф. – Значит, когда я получил этот кошелек, я сказал ребятам, которые были там со мной, что нам надо его как-нибудь пометить, потому что придется его опознавать, и предложил всем расписаться на пустом конверте, с тем чтобы потом его опечатать. У меня были при себе эти конверты, и мы на них расписались, но я, разумеется, не стал класть в них мокрый кошелек. Я дождался, пока кошелек высох.

– И долго вы дожидались?

– Да не знаю! Не знаю, как ответить на этот вопрос. На мне лежала ответственность за то, чтобы этот кошелек был положен в конверт с подписями свидетелей. Я лично положил его туда. Эти джентльмены доверили мне сделать это, и я это сделал. Я взял на себя ответственность.

– После того как вы подождали, шериф. Как долго длилось это ожидание?

– Просто я ждал, пока кошелек высохнет.

– Итак, все эти подписи на этом конверте означают, что бывшие вместе с вами люди по вашему предложению расписались на пустом конверте, считая, что таким образом они смогут опознать этот кошелек, когда он будет предъявлен на суде в качестве вещественного доказательства, и доверили вам положить кошелек в конверт позднее.

– Не вообще позднее, а просто в более поздний час того же дня.

– Вы не помните, во сколько это случилось? – спросил Мейсон.

– Нет, точного часа я не помню.

– А точный день?

Шериф опять переменил положение.

– На это я уже ответил, – сказал он.

– А теперь рассмотрим конверт, содержащий вещи, которые находились в кошельке, – сказал Мейсон. – Там, очевидно, есть ключи, зажигалка, визитная карточка, и тем не менее подписи и на этом конверте превосходные. Полагаю, что с ним произошло то же самое, что и с предыдущим.

– Да, сэр.

– Другими словами, люди по вашему предложению расписались на пустых конвертах, а вы вложили в один – кошелек, в другой – остальные вещи гораздо позднее.

– Вовсе не гораздо позднее, а очень скоро.

– Вы же сами сказали, что кошелек и его содержимое были помещены в два отдельных конверта в одно и то же время, и вы показали, что кошелек был положен в конверт лишь после того, как он совершенно просох.

– Ну и что, все это находилось у меня. И ничего с ними не случилось, – недоумевал шериф.

– Где же вы оставляли кошелек? – спросил Мейсон.

– В своем офисе.

– Но вы не оставались в вашем офисе все то время, пока кошелек высыхал там?

– Я его положил перед электрическим камином, чтобы он скорее сох.

– И как долго он пролежал перед камином?

– Я вам сказал, что не знаю.

– Но, возможно, вы положили кошелек в конверт по прошествии двух дней?

– Если вы хотите придираться к мелочам, то… не знаю…

– Благодарю вас, – с улыбкой удовлетворенно произнес Мейсон. – Да, я хочу придираться к техническим мелочам. А теперь, ваша честь, – обратился Мейсон к судье Кэри, – оказывается, местонахождение этого кошелька не может быть установлено точно и что вполне возможно, что газетная вырезка могла быть положена в него когда угодно на протяжении тех двух дней, когда кошелек высыхал. Суд должен обратить внимание также и на то, что на вырезке нет никаких заметных следов соленой воды.

– Вырезка лежала в небольшой коробочке, вроде футляра для румян, – объяснил шериф.

Судья Кэри задумался, нахмурив брови.

– Не думаю, что была какая-то попытка повести суд по ложному пути, однако шериф должен понимать, что заставить свидетелей расписаться на пустом конверте было просто недопустимо. Суд не может в настоящее время приобщить этот кошелек к вещественным доказательствам, но будет иметь его в виду в дальнейшем ходе судебного разбирательства. Приближается время перерыва, господин окружной прокурор, и…

– У меня еще несколько вопросов к этому свидетелю.

– Очень хорошо, – разрешил судья.

Манера Глостера заметно потеряла свою торжествующую уверенность. Теперь он был вынужден обороняться, и это не могло его не злить.

– Что еще вы делали, шериф, когда в тот вечер оказались на борту яхты обвиняемой?

– Я осмотрел ее и все вокруг.

– И что вы нашли на яхте?

– Нашел юбку, насквозь промокшую от соленой воды спереди, на том месте, где приходятся колени, если бы особа, на которой юбка была надета, встала на них. На правой стороне юбки я обнаружил пятно красноватого цвета.

– И что вы сделали?

– Я передал юбку в лабораторию для того, чтобы установить, не кровь ли это.

– А теперь, ваша честь, – с улыбкой сказал Глостер, – я совершенно готов уйти на перерыв.

– Отлично, – одобрил судья Кэри. – Суд удаляется на перерыв до десяти часов утра завтрашнего дня.