В то же время мысль как-то упорядочить отношения с мужчинами, чтобы избежать разлада с Каупервудом, даже не приходила в голову Стефани. Никому не стоило ссориться с ней. Она представляла собой нестабильное химическое соединение, артистичное до мозга костей, непонятое и оставленное без должного внимания членами ее семьи. Ее интерес к Каупервуду, к его силе и способностям, был неподдельным. Но таким же был ее интерес к Форбсу Гарни и к поэтической ауре, окружавшей его. Она с любопытством глядела на него при каждой встрече, и, окончательно убедившись в его застенчивости, решила соблазнить его. Она ощущала его одиночество, его бедность и подавленность, и природное женское сочувствие подталкивало ее быть нежной с ним.

Она без труда достигла цели. Однажды вечером, когда все они вышли на прогулку по озеру на одномачтовой яхте Блисса Бриджа, Стефани и Форбс Гарни сидели на носовом отсеке и смотрели на серебристую луну, светившую над головой. Остальные находились на корме, откуда доносилось пение и взрывы смеха. Всем было совершенно ясно, что Стефани увлеклась Форбсом Гарни, и поскольку он был очаровательным юношей, а она своевольной девицей, никто не мешал им, если не считать беззлобных шуток в их адрес. Гарни, новичок в искусстве любви и ухаживания, просто не знал, с чего начать и что думать о свалившейся на него удаче. Он рассказал Стефани о своем детстве посреди пшеничных полей Миннесоты, куда его семья переехала из Огайо, когда ему было три года, и о том, с какую тяжелую работу ему приходилось делать. Он рассказывал, как не раз на него снисходило вдохновение во время полевых работ, и тогда он укрывался под деревом, чтобы записать стихи без всякой правки, как он наблюдал за птицами или помечтал о поступить в колледж в Чикаго. Она мечтательно смотрела на него, и ее смуглая кожа отливала бронзой в лунном свете, ее черные волосы странно отсвечивали в голубоватом лунном сиянии. Форбс Гарни, чувствительный к красоте во всех ее проявлениях, наконец осмелился прикоснуться к ее руке, знавшей прикосновения Ноулза, Кросса и Каупервуда, и она затрепетала от вожделения. Это мальчик был таким ласковым! Светлые кудрявые волосы придавали ему невинность юного греческого божества. Она не двигалась и ждала, когда он позволит себе нечто большее.

– Хотелось бы мне рассказать вам о моих чувствах, – хрипло произнес он.

Она накрыла ладонью его руку.

– Ах, мой дорогой!

Тогда он понял, что может все, и едва не задохнулся от восторга. Он погладил ее руку, потом обнял за талию, потом осмелился поцеловать смуглую щеку, уже подставленную для поцелуя. Она картинно склонила голову ему на плечо, и он принялся бормотать всякую чепуху: какая она дивная и талантливая, какая замечательная! С ее точки зрения, это могло закончиться единственным возможным образом. Она заманила его к себе домой и отвела в верхнюю гостиную, где они рассматривали ее книги, а потом она пела ему. Когда она оказалась в его объятиях, все остальное произошло так, как можно было предположить. Он узнал, что она не девственница.

Между тем Каупервуд занимался устройством силовых станций, огромных буровых машин, проблемой шкалы заработной платы для двух тысяч рабочих, которые уже грозили устроить забастовку, укреплением и оснащением туннеля на Ласаль-стрит и транспортной петлей на Манро-стрит, Дирборн-стрит и Рэндольф-стрит, хотя его мысли постоянно возвращались к тому, чем занимается в это время Стефани Плэтоу. Ему удавалось лишь время от времени встречаться с ней. От него не ускользнуло, что, после того как он узнал о ее друзьях и местах, где она часто бывала, Стефани почти перестала упоминать имена Гарднера Ноулза, Лэйна Кросса и Форбса Гарни, зато чаще рассказывала о Джорджии Тимберлейк и Этель Такерман. Откуда эта внезапная скрытность? Однажды она сказала о Форбсе Гарни, что «милому бедняжке приходится очень тяжело, он одевается совсем не так хорошо, как следовало бы». Сама Стефани, благодаря подаркам Каупервуда, в те дни выглядела блистательно. У нее было достаточно денег, чтобы пополнять гардероб в соответствии со своими вкусами.

– Почему бы не прислать его ко мне? – спросил Каупервуд. – Я мог бы подыскать ему какую-нибудь работу. Он с радостью назначил бы этого юнца на такую должность, где было бы удобно присматривать за его передвижениями. Однако мистер Гарни так и не обратился к нему, а Стефани перестала сетовать на его бедность. После того как в июне Каупервуд подарил ей двести долларов, он случайно встретил ее в компании Гарни на Вашингтон-стрит. Мистер Гарни, бледный и приятный на вид, был прекрасно одет и носил заколку для галстука, некогда принадлежавшую Стефани. Она ничуть не смутилась. Вскоре Стефани проговорилась, что Лэйн Кросс, уехавший на лето в Нью-Хэмпшир, оставил ей студию. Каупервуд решил установить наблюдение за этой студией.

В то время на Каупервуда работал молодой газетчик, честолюбивый щеголь двадцати шести лет по имени Фрэнсис Кеннеди. Он написал довольно серьезную статью для воскресного выпуска «Инкуайер», где описал планы Каупервуда и отметил, какой это выдающийся человек. Каупервуду понравилось. Спустя некоторое время Кеннеди посетил его контору и сообщил, что собирается завязать с журналистикой, и поинтересовался, не найдется ли для него какое-нибудь занятие в городском транспорте. Каупервуд сразу понял, что молодой человек будет ему полезен.

– Могу предложить вам должность секретаря с испытательным сроком, – радушно сказал он. – Есть несколько особых вещей, которые нужно сделать. Если вы успешно справитесь с ними, то, возможно, я найду для вас что-нибудь поинтереснее.

Кеннеди проработал у него не более недели, когда Каупервуд обратился к нему:

– Фрэнсис, приходилось ли вам слышать о молодом человеке по имени Форбс Гарни, когда вы работали журналистом?

– Нет, сэр, – моментально ответил Фрэнсис.

– А вы знаете, что такое «Актеры Гаррика»?

– Да, сэр.

– Как полагаете, Фрэнсис, вы могли бы провести для меня небольшое детективное расследование и сделать это тихо и аккуратно?

– Думаю, да, – сказал Фрэнсис, который в то утро был самим совершенством – в коричневом костюме с темно-красным галстуком и сердоликовыми запонками, туфли начищены до блеска, молодое лицо преисполнено энтузиазмом.

– Я скажу, что от вас потребуется. Там есть молоденькая актриса – вернее, любительница, – по имени Стефани Плэтоу, которая часто посещает студию художника Лэйна Кросса в «Нью Артс Билдинг». Ее можно найти там даже в его отсутствие, хотя я точно не знаю. Хочу, чтобы вы выяснили, какие отношения между мистером Гарни и этой девушкой. У меня есть некий деловой интерес.

Молодой Кеннеди был само внимание.

– Вы не могли бы сказать, где я могу что-нибудь узнать об этом мистере Гарни? – поинтересовался он.

– Думаю, он дружит с художественным критиком по имени Гарднер Ноулз. Вы можете узнать у него. Полагаю, не стоит и говорить, что вы не должны упоминать мое имя.

– О, я прекрасно понимаю, мистер Каупервуд, – заверил молодой Кеннеди и удалился в некотором раздумье. Как лучше провернуть это дело? Обладая навыками опытного журналиста, он сначала обратился к другим газетчикам, от которых мало-помалу узнал об актерах и конкретно женщинах, посещающих студию. Он притворился автором одноактной пьесы, которую надеялся издать и увидеть на сцене.

Затем он посетил студию Лэйна Кросса, где представился репортером, желающим взять интервью. Лифтер сообщил ему, что мистер Лэйн уехал из города, его студия закрыта.

Мистер Кеннеди поразмыслил над этим фактом.

– Кто-нибудь еще пользуется этой студией в летнее время? – поинтересовался он.

– Да. Сюда приходит молодая женщина.

– Вы случайно не знаете, кто она такая?

– Ее фамилия Плэтоу.

– Послушайте-ка, – вдруг произнес Кеннеди, окинув потрепанного лифтера дружелюбным и понимающим взглядом. – Хотите без всяких затруднений заработать немного денег, скажем, пять или десять долларов?

Лифтер, чье жалованье составляло ровно восемь долларов в неделю, навострил уши.

– Я хочу знать, кто приходит сюда с этой мисс Плэтоу, когда они приходят, в общем, все такое. Если я выясню все, что мне нужно, дам вам пятнадцать долларов, а пять долларов вы получите прямо сейчас.

Лифтер, в кармане у которого в тот момент находилось шестьдесят пять центов, посмотрел на Кеннеди с некоторой неуверенностью и большим желанием.

– Но я ухожу отсюда после шести вечера, – сказал он. – С шести вечера до полуночи лифтом управляет вахтер.

– Рядом со судией есть какая-нибудь свободная комната? – задумчиво спросил Кеннеди.

Лифтер немного подумал.

– Да, сэр. Одна комната на другой стороне коридора, прямо напротив студии.

– В какое время она обычно приходит?

– Насчет вечернего времени мне ничего не известно. Днем она иногда приходит с утра, иногда после полудня.

– Вместе с кем-то?

– Иногда с мужчиной, иногда с девушкой или с двумя девушками. По правде говоря, я не обращал особого внимания на нее.

Кеннеди ушел, весело насвистывая. С того дня он стал наблюдать за этой весьма необычной ситуацией. Он наблюдал изнутри и снаружи, обращая особое внимание на приходы и уходы мистера Гарни. Как он и предполагал, мистер Гарни и Стефани проводили в студии целые часы, выбирая подходящее время. Например, после общего веселья в дружеской компании, все уходили, а потом Гарни тихо возвращался, иногда вместе со Стефани, если она уходила с остальными, иногда один, если она оставалась. Длительность их свиданий была разной, и Кеннеди аккуратно записывал даты, время суток и продолжительность каждого свидания, оставляя добытую информацию в запечатанном конверте на столе Каупервуда. Последний был в бешенстве, но его увлечение Стефани было таким сильным, что он был не готов к действию. Он хотел убедиться, насколько она двулична на самом деле.

Новизна ситуации и ее воздействие на его чувства были поразительными. Хотя днем его ум энергично работал, его мысли постоянно возвращались к Стефани. Где она? Что она делает? Невозмутимость, с которой она лгала ему, напоминала Каупервуду его самого. Мысль о том, что она предпочитает ему другого мужчину, особенно в то время, когда его звезда ярко сияла над грандиозным строительным проектом для города, была просто невыносимой. Она напоминала о его возрасте, о том, что рано или поздно все уступают дорогу молодым. Она причиняла острую боль.

Однажды утром, после особенно тягостной ночи, проведенной в размышлениях о ней, он обратился к молодому Кеннеди:

– У меня есть предложение. Я хочу, чтобы вы убедили вашего лифтера, изготовить дубликат ключа от этой студии. Посмотрите, есть ли там задвижка изнутри, и дайте мне знать. Принесите мне ключ. В следующий раз, когда она вечером уединится там с мистером Гарни, уходите и сразу же позвоните мне.

Развязка наступила вечером через несколько недель после начала этого обескураживающего расследования. В небе висела тяжелая желтая луна, задувал теплый ветер, напоенный летними ароматами. Стефани зашла в контору Каупервуда около четырех часов дня и сказала, что, вместо свидания с ним в центре города, как они уговорились раньше, она собирается вернуться домой на Западную сторону, чтобы посетить вечеринку в саду по соседству с домом Джорджии Тимберлейк. Каупервуд рассеянно глядел на нее. Она казалась веселой, искренней, насмешливой, но он думал, какую бесстыдную загадку она собой представляет, как умело играет свою роль и каким глупцом, должно быть, его считает. Он отдавал должное ее юности, ее страстной натуре, ее привлекательности и прирожденной распутности. Но он не мог ей простить, что ее любовь к нему не была абсолютной, как у многих других. Она была одета в летнее черно-белое платье, на голове ее была соблазнительная шляпка из итальянской соломки с темно-красным маком слева и изысканными черно-белыми рюшами на полях, что придавало ей особенно юный жизнерадостный вид и подчеркивало ее еврейские черты.

– Собираешься весело провести время, не так ли? – добродушно спросил он, устремив на нее непроницаемый взгляд голубовато-серых глаз. – Будешь звездой твоей очаровательной компании? Полагаю, все запасные игроки – Блисс Бридж, мистер Ноулз и мистер Кросс – будут хороводиться вокруг тебя?

Он специально не упомянул о мистере Гарни.

Стефани радостно кивнула. Всем своим видом она давала понять, что предвкушает невинную вечеринку.

Каупервуд кивнул, думая о том дне, – возможно, очень скоро, – когда он свершит показательное возмездие. Он уличит ее во лжи, застигнет в компрометирующих обстоятельствах и с презрением отвернется от нее. В былые дни, если бы они жили в Турции, он бы приказал задушить ее, зашить в мешок и бросить в Босфор. Сейчас он мог только расстаться с ней.

– Желаю хорошо провести время, – сказал он на прощание.

Позже, когда он готовился отойти ко сну у себя дома, – было около полуночи, – ему позвонил молодой Кеннеди.

– Мистер Каупервуд?

– Слушаю.

– Вы знаете студию в «Нью Артс Билдинг»?

– Да.

– Сейчас она занята.

Каупервуд вызвал слугу, который подогнал коляску. Слесарь из мастерской в центре города изготовил для него полую отмычку, которую можно было продеть в замок и легко повернуть снаружи. Он нащупал отмычку в кармане, забрался в коляску и покатил. Добравшись до «Нью Артс Билдинг», он обнаружил Кеннеди, ожидавшего в прихожей, и отпустил его.

– Спасибо, – сказал он на ходу. – Дальше я сам разберусь.

Он торопливо поднялся по лестнице, миновав площадку у лифта, вошел в пустую комнату напротив и сосредоточил внимание на двери студии. Все оказалось так, как доложил Кеннеди. Стефани находилась там вместе с Гарни. Бледный поэт явился туда, чтобы подарить ей восхитительный вечер. Благодаря тишине, стоявшей внутри в этот полуночный час, он слышал их приглушенные голоса, а потом Стефани весело что-то пропела. Он был зол и в то же время благодарен за то, что она в простодушно заверяла его, что собирается на летнюю вечеринку с танцами. Он мрачно улыбнулся при мысли о предстоящем сюрпризе. Потом он достал отмычку и тихо вставил ее в замочную скважину, захватив бородку торчавшего внутри ключа и повернув его. Дверь открылась беззвучно, и он повернул ручку. Потом, под звуки хорошо знакомого переливчатого смеха, он неслышно распахнул дверь и вошел внутрь.

При звуках его резкого кашля, они вскочили и заметались по комнате: Гарни спрятался за занавеской, а Стефани присела на диван, укрывшись покрывалом. Она утратила дар речи и едва могла поверить тому, что глаза не обманывают ее. Гарни, довольно мужественный и дерзкий, но не имевший никакой выдержки, требовательно спросил:

– Кто вы и что вам здесь нужно?

– Не очень много, – с улыбкой отозвался Каупервуд. – Вероятно, мисс Плэтоу сможет вам объяснить.

Он кивнул в ее сторону.

Стефани, пригвожденная к месту его холодным и непреклонным взглядом, нервно отпрянула, не обращая внимания на Гарни. Последний мгновенно осознал, что ему придется иметь дело с бывшим любовником, который был не на шутку разгневан. В такой ситуации он не был готов вести себя разумно или хотя бы с достоинством.

– Мистер Гарни, – благодушно произнес Каупервуд, мрачно глядя на Стефани и обжигая ее своим презрением. – Вы мне безразличны, и я не стану беспокоить вас или мисс Плэтоу после того, как скажу несколько слов. Эта молодая женщина постоянно обманывала меня. Она лгала мне, изображая невинность, в которую я не верил. Сегодня она сказала мне, что собирается посетить дружескую вечеринку на Западной стороне. Она была моей любовницей в течение нескольких месяцев. Я давал ей деньги, драгоценности и все, что она пожелает. Кстати, эти нефритовые серьги, – один из моих подарков, – он снова кивнул в сторону Стефани. – Я пришел сюда сообщить ей, что она больше не сможет лгать мне и плакать при этом. Не знаю, много ли вам известно о ней и дорога ли она для вас. Но она должна знать, – тут он повернулся и посмотрел на Стефани, – она должна знать, что ее ложь для меня закончилась навсегда.

Во время этой страстной речи Стефани, испуганная, зачарованная и прекрасная, свернулась клубочком в уголке наводившего на размышления восточного дивана, глядела на Каупервуда с выражением, говорящим, что, несмотря на все свои актерские штучки, она все-таки любила его. Его сильная, властная фигура, обращавшаяся к ней с безжалостными словами, захватила ее богатое воображение. Она успела немного прикрыться, но ее смуглые руки и плечи, верхняя часть груди, округлые колени и ноги до лодыжек оставались обнаженными. Ее наивное лицо в ореоле черных волос было преисполнено горестной печали. Она была не на шутку напугана, ибо в глубине души всегда благоговела перед Каупервудом – необычным, суровым, обворожительным мужчиной. Теперь она сидела и смотрела, все еще надеясь умилостивить его патетичным выражением лица и смятенностью, в то время как Каупервуд, бесстрастный к ее уловкам и не скрывавший презрения к ее любовнику, просто стоял перед ними и улыбался. Скоро ей стало ясно, что она теряет этого сурового, удивительного человека. Рядом с ним бледный поэт Гарни выглядел довольно жалким суррогатом романтического образа. Она хотела что-то сказать, обратиться с последней мольбой, но было совершенно ясно, что Каупервуд не примет ее оправданий; кроме того, Гарни по-прежнему находился в комнате. В ее горле застрял комок, глаза наполнились слезами, и даже сейчас обуревавшие ее чувства одержали верх над доводами разума. Каупервуду было хорошо знакомо это выражение, и оно было единственным триумфом, на который он мог рассчитывать.

– Стефани, – сказал он, – на прощание я хочу сказать лишь одно. Разумеется, мы больше никогда не увидимся. Ты хорошая актриса и должна держаться за свое ремесло. Ты сможешь преуспеть в нем и стать звездой театра, если не будешь слишком растрачивать его на твоих любовников. Что касается свободной любви, то, наверное, она присуща твоему характеру, но портит твою репутацию. Спокойной ночи.

Он повернулся и быстро вышел из комнаты.

– О, Фрэнк! – простонала Стефани призывным голосом, исполненным отчаяния, прямо на глазах у своего потрясенного любовника. Гарни застыл с открытым ртом и вытаращенными глазами.

Каупервуд не обратил внимания на ее призыв. Он прошел по темному коридору и спустился по лестнице. На какой-то момент соблазнительный образ прекрасной, загадочной, безнравственной и распутной женщины, – сладостного ядовитого цветка, которым она была для него, – снова предстал перед ним.

– К черту! – воскликнул он. – К дьяволу эту маленькую тварь!

Его слова были такими жестокими, грубыми и горькими, потому что он впервые по-настоящему узнал, что значит любить и потерять, пылко стремиться к своему и не получить этого, – ни теперь и никогда потом. Он был твердо уверен, что его путь больше никогда не пересечется со Стефани Плэтоу.