Каупервуд неустанно занимался продвижением своего громадного проекта по реконструкции трамвайных линий, но его душа находила покой и отдохновение в присутствии Стефани Плэтоу. Не будет преувеличением сказать, что в ней он обрел возрожденный дух Риты Сольберг. Рита, однако, не задумывалась о неверности; ей просто не приходило в голову изменить ему, пока он любил ее. Точно так же она долго хранила верность своему мужу, несмотря на все его любовные похождения. Стефани же не понимала, почему нежная привязанность обязательно подразумевает плотскую верность, ведь она может любит Каупервуда и в то же время изменять ему. Вероятно, она до сих пор не испытывала настоящего влечения к нему. Она и любила, и не любила его. Ее отношение не объяснялось темным животным началом, до поры дремавшим внутри нее, хотя и было отчасти связано с ним. Скорее это была неопределенная и бездумная щедрость, препятствовавшая окончательному разрыву с Гарднером Ноулзом и Лэйном Кроссом после того, как они были так добры к ней. Гарднер Ноулз повсюду пел ей хвалу и превозносил ее таланты, пытаясь распространить ее славу в театральных кругах, гастролировавших в городе, и надеясь на то, что она будет замечена и станет известной актрисой. Лэйн Кросс казался безумно влюбленным в нее, что затрудняло разлуку с ним, хотя она была уверена, что это рано или поздно произойдет. Был и еще один мужчина – молодой поэт и драматург Форбс Гарни, высокий и пылкий блондин, который недавно появился на сцене и ухаживал за ней; вернее, она сама заигрывала с ним, времени у нее на это было предостаточно. По своей ветреной артистичности она отказалась учиться в колледже, как ее сестра, и коротала дни в праздности, или, как она говорила, «развивая свои драматические навыки».

Естественно, Каупервуд многое слышал о ее театральной жизни. Сначала он воспринимал эту болтовню с недоверием и считал ее болтовню излиянием пылкой девичьей натуры, увлеченной мимолетной романтикой мира театральных студий. Но мало-помалу он заинтересовался ее беспорядочной жизнью и той легкостью, с которой она перепархивала с места на место: из студии Лэйна Кросса в его холостяцкие апартаменты, где он регулярно принимал своих театральных друзей, потом в дом мистера Гарднера Ноулза, где он часто устраивал вечеринки после спектакля. Каупервуду казалось, что Стефани ведет, мягко говоря, довольно свободную и беззаботную жизнь, однако это в точности отражало состояние ее души. Но он начал сомневаться и задавать вопросы.

– Где ты была вчера, Стефани? – спрашивал он, когда они встречались за ленчем, или ранним вечером, или когда она приезжала в его новую контору на Северной стороне, как иногда бывало, когда ей хотелось погулять или покататься с ним.

– О, вчера утром я была в студии мистера Лэйна Кросса и примеряла его индийские шали и покрывала. У него целая куча таких вещей, но самые симпатичные – оранжевые и голубые. Ты должен как-нибудь увидеть меня в этих нарядах.

– Ты была одна?

– Сначала да. Я думала, что Блисс Бридж и Этель Такерман уже будут там, но они пришли позже. Лэйн Кросс такой милый! Иногда он ведет себя глупо, но он мне нравится. Еще он рисует забавные портреты.

Она перешла к описанию его претенциозных, но на самом деле непримечательных картин.

Каупервуд только дивился не картинам Лэйна Кросса или его индийским шалям, но устройству мира, в котором обитала Стефани. Он не мог найти для нее подходящее определение. Он не мог даже добиться от нее удовлетворительного объяснения ее первой интимной связи с Гарднером Ноулзом, которая, по ее словам, быстро закончилась. С тех пор он стал сомневаться, что было свойственно ему по натуре; но эта девушка была такой нежной, ребячливой и непоследовательной, словно дуновение легкого ветерка, что он терялся в догадках. Она казалась ему ангельским существом, когда приходила к нему с сияющими глазами и как будто растворялась в летнем экстазе. Она с неподражаемым художественным мастерством рассказывала о бурях и ветрах, причудливых формах дыма и облаков, об очертаниях зданий и озер и, наконец, о сцене. Она сворачивалась клубочком в его объятиях и читала длинные отрывки из «Ромео и Джульетты», «Паоло и Франчески», «Кольца и книги» или «Кануна святой Агнессы» Китса. Он очень не любил ссориться с ней, потому что она была похожа на дикую розу или некую причудливое творение природы. Ее блокнот всегда был полон новых рисунков. В ее муфте или в легкой шелковой шали, которую она носила летом, иногда скрывалась лепная фигурка, которую она доставала с видом застенчивого ребенка. Если ее работа нравилась ему, он мог получить ее. Каупервуд находился в глубоком раздумье, но на самом деле он не знал, что и думать.

Атмосфера сомнений и подозрений, в которой он с недавних пор был вынужден находится, постепенно начала угнетать и сердить его. Наедине с ним она была нежной и ласковой, но и при расставании оставалась веселой и жизнерадостной. Никогда в прошлом он не спрашивал любовницу, любит ли она его, он привык слышать этот вопрос, обращенный к себе.

Он считал, что благодаря своему богатству, положению и прекрасным перспективам, он способен своей личностью заинтересовать, привлечь любую женщину. Но Стефани была слишком молода и романтична, чтобы всерьез соблазниться славой и богатством, и его обаяние и мужественность недостаточно сильно удерживали ее. Она любила его на свой странный манер, в то же время увлекшись новым знакомцем, Форбсом Гарни. Высокий меланхоличный юноша с карими глазами и светло-каштановыми волосами был очень беден. Он приехал из Южной Миннесоты и теперь мучился выбором: податься ли в журналистику или стать писателем. В настоящее время он служил в мебельной компании – выбивал долги за мебель, купленную в рассрочку, и после трех был свободен. Находясь в смутных поисках своего места в жизни, он пытался приобщиться к миру чикагской журналистики, где и был обнаружен Гарднером Ноулзом.

Стефани познакомилась с Гарни в актерской студии. Она смотрела на его овальное лицо в ореоле кудрявых волос, на красиво вылепленные крупные губы, глубоко посаженные глаза и точеный нос и была тронута аурой смутной тоски, или, вернее, жаждой настоящей жизни, окружавшей его. Однажды Гарднер Ноулз принес стихотворение Гарни и прочитал его Стефани, Этель Такерман, Лэйном Кроссом и Ирмой Оттли.

– Вот послушайте, – сказал он и достал листок из кармана.

В стихотворении воспевался сад под лунным светом, аромат нежных соцветий, таинственный пруд и призрачные античные статуи, танцующие под звуки неземной музыки.

«Под пенье флейты и ритмичный звон / Незримых струн и рокот тамбурина».

Стефани помолчала, охваченная чувством, сродни ее собственному. Она попросила листок и прочитала стихотворение про себя.

– Думаю, это чудесно, – заключила она.

С тех пор она незаметно старалась держаться поближе к Форбсу Гарни, хотя не смогла бы сказать почему. Это не было кокетством. Она просто подходила и беседовала с ним о актерском мастерстве, о своих ролях и своих честолюбивых планах. Она набросала его портрет, как рисовала Каупервуда и многих других. Однажды Каупервуд обнаружил в ее блокноте три портрета Форбса Гарни, изображенного с идеальными чертами лица в романтическом стиле.

– Кто это? – поинтересовался он.

– Это Форбс Гарни, молодой поэт, который приходит в нашу студию. Он очаровательный юноша с бледным мечтательным лицом.

Каупервуд с любопытством рассматривал эскизы; потом его взгляд потемнел.

– Еще один поклонник Стефани, – шутливо заметил он. – Я присоединился к длинной процессии: Гарднер Ноулз, Лэйн Кросс, Блисс Бридж, а теперь еще и Форбс Гарни.

Стефани капризно надула губы.

– Что ты такое говоришь! Блисс Бридж, Гарднер Ноулз! Признаю, что они мне нравятся, но не более того. Они просто милые и добрые. Ты ведешь себя, как Лэйн Кросс, который бывает похож на глупую тетушку Полли. Что касается Форбса Гарни, то он изредка заходит к нам, как и многие другие. Мы едва знакомы.

– Ну, разумеется, – уныло произнес Каупервуд. – Однако ты рисуешь его.

Каупервуд не поверил ей. В глубине души он вообще не доверял Стефани. Однако он нежно любил ее – возможно, не в последнюю очередь именно по этой причине.

– Скажи мне правду, Стефани, – однажды обратился он к ней, – настойчиво, но деликатно. – Меня совсем не волнует твое прошлое. Мы с тобой достаточно близки для полного взаимопонимания. Но ты не рассказала мне всю правду о себе и Ноулзе, не так ли? Скажи ее сейчас. Я не обижусь. Я смогу понять, как это могло случиться. Это не изменит мое отношение к тебе, правда.

Стефани впервые оказалась застигнута врасплох, и сейчас не была настроена для словесной дуэли. Временами она сама задумывалась о своих запутанных отношений с мужчинами. По сравнению с Каупервудом, Кросс и Ноулз были мелкими людьми, однако Ноулз продолжал интересовать ее. По сравнению с Каупервудом, Форбс Гарни был нищебродом, однако он обладал тем, чего не было у Каупервуда, – печальным и поэтичным очарованием. Он пробудил в ней сочувствие. Он был таким одиноким! С другой стороны, Каупервуд был сильным, блестящим, обаятельным мужчиной.

Наверное, еще не вполне осознанное намерение прояснить свой моральный статус привело к тому, что она наконец сказала:

– Да, я не рассказала тебе всю правду об этом. Мне немного стыдно.

В конце ее исповеди, которая включала только Ноулза и уже поэтому была как минимум неполной, Каупервуд испытывал злость и негодование. К чему связываться с лживой проституткой? Было очевидно, что в двадцать один год она уже вела довольно беспорядочную и распущенную половую жизнь. В то же время в этой девушке было нечто столь своеобразное и притягательное, она по-своему была столь прекрасна, что он не мог отказаться от нее. Она чем-то напоминала ему самого себя.

– Ну ладно, Стефани, – сказал он, подавив желание сказать что-то оскорбительное или просто выгнать. – Ты странная девушка. Почему ты раньше не рассказала мне об этом? Ты действительно хочешь сказать, что я тебе не безразличен?

– Как ты можешь спрашивать? – укоризненно откликнулась она, ощущая, что совершила глупость, поторопившись со своим признанием. Вероятно, теперь она потеряет его, а ей этого не хотелось. Но его жесткий взгляд полыхнул ревнивым огнем, и она ударилась в слезы.

– О, лучше бы я тебе ничего не говорила! Тут все равно нечего говорить. Я не хотела!

Каупервуд был немного ошарашен. Он прекрасно знал человеческую природу и разбирался в женской натуре. Здравый смысл подсказывал ему, что этой девушке нельзя доверять, однако его влекло к ней. Может быть, она не лгала и ее слезы были настоящими.

– Ты совершенно уверена, что все это… что это больше не повторилось нигде и ни с кем?

Стефани вытерла слезы. Они находились в его апартаментах на Рэндольф-стрит, которые он использовал как место для свиданий.

– Мне кажется, ты меня совсем не любишь, – печально и укоризненно заметила она. – Думаю, ты меня совсем не понимаешь. Ты мне не веришь. Когда я рассказываю, как все было на самом деле, ты не хочешь ничего понять. Я не лгу, потому что просто не могу лгать тебе. Если ты так сомневаешься, то, наверное, нам лучше не встречаться. Я хочу быть откровенной с тобой, но ты мне не позволяешь…

Она замолчала с печальным и одиноким видом, в то время как Каупервуд со смутной грустью смотрел на нее. Что за странное влечение! Он не верил ей, однако не мог расстаться с ней.

– Не знаю, что и думать, – угрюмо сказал он. – Стефани, я не хочу ссориться с тобой из-за того, что ты сказала мне правду. Но, пожалуйста, больше не обманывай меня. Ты замечательная девушка, и я могу много для тебя сделать, если ты мне позволишь. Ты уже могла убедиться в этом.

– Я не обманываю тебя, – устало отозвалась она. – Надо думать, ты уже мог бы заметить это.

– Я верю тебе, – продолжал он, пытаясь отмахнуться от собственного здравого смысла. – Но у тебя очень вольный и своеобразный образ жизни.

«Пожалуй, я слишком много болтаю», – подумала Стефани.

– Я очень люблю тебя, и ты много для меня значишь. Это правда. Не изменяй мне. Не увлекайся этими балбесами – они недостойны тебя. Скоро я добьюсь развода, и тогда мы поженимся.

– Но я не увлекаюсь ими в том смысле, в каком ты думаешь. Они для меня не более чем простое развлечение. Ну, конечно, они мне нравятся. Лэйн Кросс по-своему очень милый, и Гарднер Ноулз тоже. Они все добры ко мне.

Каупервуд снова вскипел, когда она называла Лэйна Кросса «очень милым». Ему было неприятно, но все же он совладал с собой.

– Ты дашь мне слово, что у тебя не будет ничего серьезного с этими мужчинами, пока мы вместе? – Он почти умолял, что было крайне странно для него. – Я не хочу делить тебя ни с кем. Я этого не потерплю. Мне все равно, что ты совершила в прошлом, но я не хочу, чтобы ты была неверной в будущем.

– Разумеется, я не буду. Но если ты не веришь мне… О Боже!

Она тяжело вздохнула, и лицо Каупервуда омрачилось от хорошо скрываемой, но невольной ревности и подозрения.

– Вот что я тебе скажу, Стефани. Сейчас я верю тебе. Я собираюсь поверить тебе на слово. Но если ты изменишь мне и я узнаю об этом, то немедленно расстанусь с тобой. Я не собираюсь делить тебя ни с кем. Чего я не могу понять, так это почему ты готова на эти интрижки, если в самом деле любишь меня? Неужели тобою движет только страсть к представлениям?

– Ты снова хочешь поссориться со мной? – простодушно спросила она. – Ты не веришь, когда я говорю, что люблю тебя?

Актерские таланты пришли ей на выручку, и она бурно разрыдалась.

Каупервуд заключил ее в объятия.

– Ну, не надо, – приговаривал он. – Правда, я верю тебе. Думаю, я тебе не безразличен. Просто я не хочу, чтобы ты порхала как мотылек над горячей лампой, Стефани.

Эта размолвка закончилась временным перемирием.