– Зачем вы измерили пальто? – с нескрываемым любопытством спросил я, когда мы шли неторопливым шагом по раскаленной дороге.

– Parbleu! Чтобы узнать, какой оно длины, – невозмутимо ответил Пуаро.

Я был рассержен. Неисправимая привычка Пуаро делать тайну из ничего всегда раздражала меня. Я замолчал и предался ходу собственных мыслей. Мне вспомнились слова мадам Рено, обращенные к сыну: «Так ты не отплыл? – сказала она, а потом добавила: – В конце концов, теперь это не имеет значения».

Что она имела в виду? Возможно, она знает больше, чем мы предполагаем? Она утверждает, что ей ничего не известно о таинственном поручении, которое доверил сыну ее муж. Но на самом деле так ли она несведуща, как притворяется? Не могла ли она пролить свет на тайну, если бы захотела, и не было ли ее молчание частью тщательно продуманного и подготовленного плана?

Чем дольше я об этом думал, тем больше убеждался, что прав. Мадам Рено знала больше, чем рассказала. Ее выдало удивление при виде сына. Я был убежден, что она знает если не убийц, то, по крайней мере, мотивы убийства. Но какие-то очень веские соображения заставляют ее молчать.

– Вы так глубоко задумались, мой друг, – заметил Пуаро, прерывая мои размышления. – Что это вас так заинтриговало?

Я рассказал о своих выводах, хотя и предполагал, что Пуаро может посмеяться над моими подозрениями. К моему удивлению, он задумчиво кивнул.

– Вы совершенно правы, Гастингс. С самого начала я был уверен, что она что-то скрывает. Сначала я подозревал, что она если не инсценировала, то по крайней мере потворствовала преступлению.

– Вы подозревали ее? – воскликнул я.

– Ну разумеется. Фактически она получает огромную выгоду от нового завещания. Она – единственная, кому оно выгодно. Поэтому с самого начала я обратил на нее особое внимание. Вы, может быть, заметили, что при первой возможности я осмотрел кисти ее рук. Мне хотелось убедиться, не сама ли она засунула себе в рот кляп и связала себя. Но, увы, я сразу же увидел, что веревки были так туго затянуты, что врезались в тело. Это исключало возможность совершения ею преступления в одиночку. Но все еще оставалась возможность, что она потворствовала преступлению или подстрекала к нему и у нее был сообщник. Более того, ее рассказ был мне необычайно знаком: мужчины в масках, которых она не могла узнать, упоминание о «секретных бумагах» – все это я слышал или читал раньше. Еще одна маленькая деталь подкрепила мое убеждение, что она не говорит правды. Наручные часы, Гастингс, наручные часы!

Снова наручные часы! Пуаро с любопытством разглядывал меня.

– Вы чувствуете, mon ami? Вы понимаете?

– Нет, – раздраженно ответил я, – не чувствую и не понимаю. У вас всегда эти запутанные загадки, которые вы не желаете объяснять. Вам всегда нравится до последней минуты что-то скрывать.

– Не злитесь, мой друг, – с улыбкой сказал Пуаро. – Если хотите, я объясню. Но ни слова Жиро, c'est entendu?[50] Он обращается со мной как с выжившим из ума стариком. Но посмотрим! Для пользы дела я дал ему совет. Если он не воспользуется им, это его дело.

Я заверил Пуаро, что он может положиться на мое молчание.

– C'est bien![51] Тогда давайте пользоваться нашими серыми клеточками! Скажите, мой друг, когда, по-вашему, произошла трагедия?

– Как когда? В два часа или что-то около этого, – удивленно ответил я. – Помните, мадам Рено сказала, что слышала два удара часов, когда эти люди еще находились в комнате.

– Именно. И на основании этого вы, следователь, Бекс и все остальные без дальнейших расспросов определили время преступления. Но я, Эркюль Пуаро, говорю, что мадам Рено лжет. Преступление произошло по крайней мере двумя часами раньше.

– Но врачи...

– Они объявили после обследования тела, что смерть наступила от семи до десяти часов назад. Mon ami, по каким-то причинам убийцам было крайне необходимо создать впечатление, что преступление произошло позже, чем на самом деле. Вы читали о разбитых вдребезги часах и будильниках, фиксирующих точное время преступления? Чтобы время было определено не только на основании показаний мадам Рено, кто-то передвинул стрелки наручных часов на два часа и изо всех сил ударил их об пол. Но, как это часто бывает, он не достиг цели. Стекло разбилось, а механизм часов не пострадал. Со стороны убийц это было самым опрометчивым шагом. Потому что он дает основание предположить, во-первых, что мадам Рено лжет и, во-вторых, что преступникам было необходимо изменить время преступления.

– Но какие могут быть для этого причины?

– О, в этом все дело, вся тайна. Пока что я не могу этого объяснить. Мне пришла в голову только одна мысль, которая может иметь к этому отношение.

– И что это за мысль?

– Последний поезд отходит из Мерлинвиля в семнадцать минут первого.

Медленно я начал догадываться.

– Значит, если преступление произошло двумя часами позже, любой уехавший на этом поезде обладает безукоризненным алиби!

– Прекрасно, Гастингс! Вы попали в точку!

Я вскочил.

– Мы должны навести справки на станции! Наверняка они заметили двух иностранцев, уехавших на этом поезде! Мы должны сейчас же пойти туда!

– Вы так думаете, Гастингс?

– Конечно. Пойдемте же.

Пуаро охладил мой пыл, прикоснувшись к моей руке.

– Пожалуйста, идите, если хотите, mon ami, но не вздумайте там говорить о приметах двух иностранцев... О-ля-ля, неужели вы верите вздору о людях в масках и всей этой истории?

Его слова привели меня в такое замешательство, что я просто не знал, что ответить. А он неторопливо продолжал:

– Вы слышали, я сказал Жиро, что все детали преступления мне знакомы? Так вот, из этого вытекает следующее: либо человек, совершивший первое преступление, совершил и это, либо в памяти убийцы подсознательно осталось сообщение о громком процессе, что и подсказало ему план преступления. Я определенно смогу сказать это, когда... – он замолчал.

Я обдумывал все сказанное Пуаро.

– Но письмо мосье Рено? В нем ясно упоминается о тайне и о Сантьяго!

– Несомненно, в жизни мосье Рено есть тайна, в этом не может быть сомнений. С другой стороны, слово «Сантьяго», по-моему, утка, которая постоянно встречается на пути, чтобы сбить нас со следа. Возможно, оно было использовано и для того, чтобы направить подозрения мосье Рено подальше отсюда. О, будьте уверены, Гастингс, опасность, угрожавшая ему, находилась не в Сантьяго, она была поблизости, во Франции.

Пуаро говорил так серьезно, с такой уверенностью, что не мог не убедить меня. Но я попытался возразить в последний раз:

– А спичка и окурок, найденные около тела? Как быть с ними?

Лицо Пуаро осветило истинное наслаждение.

– Оставлены! Намеренно подброшены для Жиро и ему подобных! О, Жиро хитер, он умеет добиваться своего. Как и хорошая охотничья собака. Он так доволен собой! Часами он ползает на животе. «Посмотрите, что я нашел», – говорит он. А потом опять: «Что вы здесь видите?» Что касается меня, я с полной искренностью отвечаю: «Ничего». А Жиро, великий Жиро, он смеется, он думает про себя: «О, он идиот, этот старик!» Но мы еще посмотрим...

Тут мои мысли обратились к главному факту.

– Тогда зачем вся эта история с людьми в масках?

– Выдумана, чтобы всех сбить с толку.

– Что же произошло на самом деле?

Пуаро пожал плечами.

– Это может сказать один человек – мадам Рено. Но она не скажет. Угрозы и мольбы не тронут ее. Она замечательная женщина, Гастингс. Как только я увидел ее, то понял, что мне пришлось встретиться с женщиной необычного характера. Сначала, как я вам сказал, я был склонен подозревать, что она замешана в убийстве. Впоследствии я переменил мнение.

– Что вас заставило это сделать?

– Ее искреннее горе при виде тела мужа. Я могу поклясться, что в ее крике звучала настоящая мука.

– Да, – задумчиво согласился я, – здесь нельзя ошибиться.

– Прошу прощения, мой друг, ошибиться всегда можно. Посмотрите на великую актрису, разве то, как она изображает горе, не увлекает вас и не поражает своей реальностью? Нет, как бы ни сильны были мои убеждения и вера, прежде чем я позволил себе сделать выводы, мне нужны были веские доказательства. Великий преступник может быть великим актером. Моя уверенность в этом деле основана не на эмоциях, а на неопровержимом факте, что мадам Рено действительно упала в обморок. Я заглянул ей под веко и пощупал пульс. Там не было обмана: обморок был настоящим. Поэтому я убедился, что ее горе искреннее, а не притворное. Кроме того, маленькая дополнительная, но интересная подробность: мадам Рено не обязательно было демонстрировать безудержное горе. У нее уже был обморок, когда она узнала о смерти мужа, и не было никакой необходимости изображать это второй раз при виде тела. Нет, мадам Рено не была убийцей своего мужа. Но почему она лгала? Она лгала о наручных часах, она лгала о людях в масках, она солгала еще кое о чем. Скажите, Гастингс, как вы объясните, что дверь была открыта?

– Ну, – несколько смутившись, сказал я, – полагаю, что это оплошность. Они забыли закрыть ее.

Пуаро покачал головой и вздохнул.

– Это объяснение Жиро. Оно меня не устраивает. Открытая дверь имеет значение, которое в настоящий момент трудно определить. Я уверен в одном: они ушли не через дверь. Они выбрались через окно.

– Что?

– Именно.

– Но на клумбе внизу не было следов.

– Не было, но они должны были быть. Послушайте, Гастингс. Садовник Огюст, как вы слышали, засадил клумбы за день до убийства. На одной осталось множество следов больших сапог, на другой – ни одного! Вы понимаете? Кто-то сюда приходил, чтобы уничтожить следы, и заровнял поверхность клумбы граблями.

– Но где они взяли грабли?

– Там же, где они взяли лопату и садовые перчатки, – нетерпеливо сказал Пуаро. – Это же элементарно.

– А что заставляет вас думать, что они выбрались этим путем? Более вероятно, что они забрались через окно, а выбрались через дверь.

– Конечно, это возможно. И все же я почти уверен, что они выбрались через окно.

– По-моему, вы ошибаетесь.

– Может быть, mon ami.

Я задумался о новых фактах, которые открылись мне благодаря заключениям Пуаро. Я вспомнил, как удивили меня таинственные упоминания Пуаро о клумбе и наручных часах. Его замечания казались тогда такими бессмысленными, а теперь я понял, как замечательно, при помощи мельчайших деталей, он разгадал многое в тайне, окружающей это дело. Я засвидетельствовал своему другу запоздалое почтение.

– Между тем, – с сожалением сказал я, – хотя мы знаем гораздо больше, чем раньше, мы не приблизились к разгадке того, кто убил мосье Рено.

– Да, – бодро сказал Пуаро. – В сущности, мы сейчас гораздо дальше от разгадки.

Казалось, этот факт доставляет Пуаро странное удовлетворение. Я в изумлении уставился на него. Он поймал мой взгляд и улыбнулся.

Вдруг догадка сверкнула в моей голове.

– Пуаро! Мадам Рено! Теперь я понимаю. Должно быть, она кого-то защищает.

По спокойствию, с которым Пуаро воспринял мое замечание, я понял, что эта мысль уже пришла ему в голову.

– Да, – задумчиво сказал он. – Защищает или покрывает кого-то. Одно из двух.

Затем, когда мы пришли в отель, он жестом попросил меня молчать.