Трудно сказать, как бы дальше развивался разговор, потому что в эту минуту дверь резко распахнулась и в комнату широкими шагами вошел высокий молодой мужчина.

В первое мгновение у меня мелькнула несуразная мысль, что мертвый ожил. Потом я разглядел у бесцеремонно ворвавшегося к нам человека темные волосы, не тронутые сединой. В действительности это был довольно интересный юноша. Он бросился прямо к мадам Рено, не обращая внимания на присутствующих.

– Мама!

– Жак! – она обняла его. – Дорогой мой! Но почему ты здесь? Ты же должен был отплыть из Шербура на «Анзоре» два дня назад? – Потом, внезапно вспомнив о присутствующих, она с чувством собственного достоинства обернулась: – Мой сын, мосье.

– Очень приятно, – сказал Оте, отвечая на поклон юноши. – Значит, вы не отплыли на «Анзоре»?

– Нет, мосье. Отплытие «Анзоры» было отложено на двадцать четыре часа из-за неполадок в двигателе. Я должен был отплыть прошедшей ночью вместо предыдущей, но, случайно купив вечернюю газету, я увидел сообщения об ужасной трагедии, которая нас постигла. – Его голос прервался, и в глазах появились слезы. – Бедный отец, бедный отец.

Уставившись на него как во сне, мадам Рено повторила:

– Так ты не отплыл? – И затем с жестом безграничной усталости она будто себе самой прошептала: – В конце концов, теперь это не имеет значения.

– Садитесь, мосье Рено, прошу вас, – сказал Оте, указывая на стул. – Я глубоко вам сочувствую. Должно быть, это ужасный удар – узнать обо всем так, как узнали вы. Однако, видимо, к лучшему, что вам не пришлось отплыть. Я надеюсь, что вы сможете сообщить нам именно то, что поможет прояснить тайну.

– Я в вашем распоряжении, мосье. Задавайте какие угодно вопросы.

– Прежде всего, эта поездка совершалась, по-видимому, по просьбе вашего отца?

– Совершенно верно, мосье. Я получил телеграмму, в которой отец просил меня без отлагательств отправиться в Буэнос-Айрес, оттуда через Анды в Вальпараисо и дальше в Сантьяго.

– Так. И какова же цель этой поездки?

– Не имею никакого представления.

– Неужели?

– Да. Посмотрите, вот телеграмма.

Следователь взял ее и громко прочитал:

– «Отправляйся немедленно Шербур, садись «Анзору», отплывающую сегодня Буэнос-Айрес. Конечный пункт Сантьяго. Дальнейшие инструкции ждут тебя Буэнос-Айресе. Не опоздай. Дело крайней важности. Рено». А раньше вы не разговаривали об этом?

Жак Рено покачал головой.

– Нет. Конечно, я знал, что мой отец долго жил в Южной Америке и у него есть капиталовложения. Но раньше он никогда не предлагал мне поехать туда.

– Вы, конечно много раз бывали в Южной Америке, мосье Рено?

– Я был там еще ребенком. Учился в Англии и потом проводил в этой стране большую часть свободного времени. Поэтому в действительности я знаю о Южной Америке гораздо меньше, чем это можно было бы предположить. Видите ли, война началась, когда мне было семнадцать.

– Вы служили в английских летных частях?

– Да, мосье.

Оте кивнул и продолжил допрос, задавая уже хорошо известные нам вопросы. В ответ Жак Рено совершенно определенно заявил, что он ничего не знает о врагах, которые могли появиться у отца в Сантьяго или где-нибудь еще в Южной Америке, что за последнее время он не заметил никаких изменений в поведении отца и что он никогда не слышал, чтобы тот упоминал о каких-то «секретных бумагах». Он считал, что поездка в Южную Америку была обусловлена причиной чисто делового характера.

Когда следователь Оте на минуту замолчал, раздался спокойный голос Жиро:

– Со своей стороны, я бы тоже хотел задать несколько вопросов, господин следователь.

– Разумеется, мосье Жиро, – холодно произнес следователь.

Жиро подвинул свой стул поближе к столу.

– Вы были в хороших отношениях с вашим отцом, мосье Рено?

– Конечно, – с гордостью ответил юноша.

– Вы положительно это утверждаете?

– Да.

– У вас не было никаких споров?

Жак пожал плечами, невольно смутившись.

– У всех людей иногда возникают разногласия во мнениях.

– Именно, именно. Но если кто-нибудь стал бы утверждать, что в день вашего отъезда в Париж у вас с отцом была жестокая ссора, то он бы, без сомнения, солгал?

Я не мог не восхититься изобретательностью Жиро. Его хвастовство: «Я знаю все» – не было пустым. Жак Рено был явно смущен вопросом.

– Мы... мы поспорили, – признался он.

– Так, значит, был спор! А в ходе спора вы произнесли фразу: «Когда ты умрешь, я смогу делать что захочу»?

– Может быть, – пробормотал Жак, – не помню.

– Сказал ли ваш отец в ответ на это: «Но я еще не умер!» – на что вы ответили: «Я бы этого хотел!»?

Юноша не ответил. Его руки нервно перебирали предметы, лежавшие на столе.

– Пожалуйста, мосье Рено, я должен попросить вас ответить, – резко сказал Жиро.

Потеряв самообладание, юноша сделал неосторожный жест и смахнул на пол костяной нож для разрезания бумаги.

– Какое это имеет значение?! – воскликнул он. – Вы и так все знаете. Да, у нас с отцом действительно произошла ссора. Должен признаться, что говорил все это. Я был так зол, что даже не могу вспомнить, что я говорил! Я был в бешенстве, в этот момент я чуть было не убил его. Делайте свои выводы! – Весь красный от возбуждения, Жак откинулся на спинку стула.

Жиро улыбнулся, потом, немного отодвинув стул, сказал:

– Это все. Мосье Оте, вы, без сомнения, хотите продолжить допрос?

– О да, именно так, – сказал Оте. – И какова была причина вашей ссоры?

– Я отказываюсь отвечать.

Оте выпрямился.

– Мосье Рено, с законом нельзя шутить! – загремел его голос. – Какова была причина ссоры?

Молодой Рено продолжал молчать. Он сидел злой и мрачный. Но спокойно и невозмутимо прозвучал другой голос, голос Эркюля Пуаро:

– Если хотите, я сообщу вам это, мосье.

– Вы знаете?

– Разумеется, я знаю. Предметом ссоры была Марта Дюбрей.

Испуганный Рено вскочил. Следователь подался вперед.

– Это так, мосье?

Жак кивнул.

– Да, – произнес он. – Я люблю мадемуазель Дюбрей и хочу жениться на ней. Когда я сообщил об этом отцу, он пришел в ярость. Конечно, я не мог слушать, как он оскорблял девушку, которую я люблю, и тоже вышел из себя.

Оте посмотрел на мадам Рено.

– Вы знали об этой... привязанности сына, мадам?

– Я боялась этого, – просто ответила она.

– Мама! – закричал юноша. – И ты тоже! Марта так же добра, как и красива. Что ты имеешь против нее?

– Я ничего не имею против мадемуазель Дюбрей. Но я предпочла бы, чтобы ты женился на англичанке, а если и на француженке, то не на такой, у которой мать с сомнительным прошлым!

В ее голосе явно звучала затаенная враждебность к старшей Дюбрей, и мне стало вполне понятно, что, когда она узнала о влюбленности ее единственного сына в дочь соперницы, это явилось для нее тяжелым ударом.

Мадам Рено продолжала, обращаясь к следователю:

– Возможно, мне следовало бы поговорить об этом с мужем, но я надеялась, что это только юношеский флирт, который кончится быстрее, если не обращать на него внимания. Теперь я виню себя за молчание, но мой муж, как я вам говорила, казался таким взволнованным и измученным, не похожим на самого себя, что я старалась вообще не беспокоить его.

Оте кивнул и спросил Жака:

– Когда вы сообщили отцу о ваших намерениях, относительно мадемуазель Дюбрей, был он удивлен?

– Для него это явилось полной неожиданностью. Он безапелляционно приказал мне выбросить эту мысль из головы. Он поклялся, что никогда не даст согласия на наш брак. Я был уязвлен и хотел знать, что он имеет против мадемуазель Дюбрей. Отец не мог дать удовлетворительного объяснения. Он лишь ограничился какими-то намеками на тайну, окружавшую жизнь матери и дочери. Я ответил, что женюсь на Марте, а не на ее происхождении, но он начал кричать на меня и отказался дальше обсуждать этот вопрос. Я должен был забыть эту девушку. Несправедливость и произвол взбесили меня, особенно потому, что он сам был необычайно любезен с мадемуазель и мадам Дюбрей и постоянно предлагал пригласить их к нам. Я вышел из себя, и мы всерьез поссорились. Отец напомнил мне, что я полностью завишу от него, и, должно быть, в ответ на это я сказал, что смогу поступать как захочу после его смерти...

Пуаро прервал Жака неожиданным вопросом:

– Значит, вы знали о содержании завещания вашего отца?

– Я знал, что он оставил мне половину состояния, другую половину отдал под опеку моей матери, она перейдет ко мне после ее смерти, – ответил юноша.

– Продолжайте рассказ, – попросил следователь.

– После этого мы в бешенстве кричали друг на друга до тех пор, пока я не сообразил, что могу опоздать на парижский поезд. Времени оставалось мало, и мне пришлось бежать на станцию. Я все еще был вне себя. Но, удаляясь от дома, я постепенно успокаивался. Потом написал Марте обо всем, что произошло. Ее ответ утешил меня еще больше. Она писала, что мы должны проявлять твердость и настойчивость и тогда любое сопротивление будет сломлено. Нужно испытать временем наши чувства друг к другу, и, когда мои родители поймут, что это не легкое увлечение с моей стороны, они, без сомнения, смягчатся. Конечно, я не сообщил ей подробно о главном возражении отца против нашего брака. Постепенно я понял, что упрямством ничего не добьюсь.

– Чтобы покончить еще с одним вопросом, скажите, знакомо ли вам имя Дювин, мосье Рено?

– Дювин? – повторил Жак. – Дювин? – Он медленно наклонился и поднял нож для разрезания бумаги, который перед этим уронил со стола. Когда он поднял голову, его взгляд встретился с внимательным взглядом Жиро. – Дювин? Нет, не знаю.

– Не прочтете ли вы это письмо, мосье Рено? И скажите, имеете ли вы представление, что за особа писала вашему отцу?

Жак Рено взял письмо и прочел его от начала до конца. На его лице появилась краска.

– Моему отцу? – волнение и негодование в его голосе были очевидны.

– Да, мы нашли письмо в кармане его пальто.

– А... – он запнулся, скользнув взглядом в сторону матери.

Следователь понял, что Жак щадит ее, и спросил:

– Можете вы высказать предположение об авторе?

– Не имею ни малейшего представления.

Оте вздохнул.

– Крайне таинственное дело. Ну хорошо, мы можем оставить вопрос о письме. Итак, на чем мы остановились? О, орудие убийства! Боюсь, это может причинить вам боль, мосье Рено. Насколько я знаю, это был ваш подарок матери.

Жак Рено подался вперед. Его лицо, покрасневшее во время чтения письма, стало мертвенно бледным.

– Вы хотите сказать, что именно самодельным ножом из авиационного металла был... убит мой отец? Но это невозможно! Безделушкой для вскрытия конвертов!

– Увы, мосье Рено, совершенно верно! Боюсь, что это идеальное оружие. Острое и удобное в обращении.

– Где он? Могу я его видеть? Он все еще... в теле?

– О нет, он вынут. Вы хотели бы видеть его? Чтобы быть уверенным? Возможно, это было бы хорошо, хотя мадам уже опознала его. Все же... мосье Бекс, можно вас побеспокоить?

– Разумеется. Я немедленно схожу за ним.

– Не будет ли лучше, если мосье Рено сам пойдет в сарай? – вкрадчиво предложил Жиро. – Без сомнения, ему необходимо увидеть тело отца.

Вздрогнув, юноша сделал отрицательный жест, и следователь, всегда склонный перечить Жиро, когда это только возможно, ответил:

– Нет, не сейчас. Мы прибегнем к любезности мосье Бекса, он принесет его сюда.

Комиссар вышел из комнаты. Стонор подошел к Жаку и стиснул его руку. Пуаро, уже успевший встать, поправлял слегка покосившиеся подсвечники. Следователь уже в который раз читал таинственное любовное письмо, отчаянно цепляясь за свою первую версию убийства на почве ревности.

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату вбежал комиссар.

– Господин следователь! Господин следователь!

– Да, да. Что случилось?

– Нож! Его там нет!

– Как нет?

– Пропал. Исчез. Стеклянный кувшин, в котором он лежал, пуст!

– Что?! – вскричал я. – Это невозможно. Ведь только сегодня утром я видел... – Слова замерли у меня на языке.

Я привлек внимание всех присутствующих.

– Да, я видел нож там сегодня утром, – медленно сказал я. – Точнее, полтора часа назад.

– Значит, вы ходили в сарай? Где вы взяли ключ?

– Я попросил его у полицейского.

– И вы пошли туда? Зачем?

Я заколебался, но, в конце концов, решил, что лучше все выложить начистоту.

– Мосье Оте, – начал я. – Я совершил серьезный проступок, за который должен просить у вас снисхождения.

– Eh bien! Продолжайте, мосье.

– Дело в том, – сказал я, желая быть где угодно, только не здесь, – что я встретил знакомую молодую леди. Она выразила горячее желание увидеть все, что можно, и я... ну, короче, я взял ключ и показал ей тело.

– О! – возмущенно вскричал следователь. – То, что вы совершили, – это серьезный проступок, капитан Гастингс! Вообще, это против всех правил. Вы не должны были позволять себе подобную глупость.

– Я знаю, – кротко произнес я. – Ничто сказанное вами не будет слишком суровым, мосье.

– Вы не приглашали эту леди сюда?

– Конечно, нет. Я встретил ее совершенно случайно. Она англичанка и проездом остановилась в Мерлинвиле, хотя я и не знал об этом до нашей неожиданной встречи.

– Хорошо, хорошо, – сказал, смягчаясь, следователь. – Это нарушение всех порядков, но леди, без сомнения, молода и красива, n'est-ce pas? Что значит быть молодой! O jeunesse, jeunesse![49] – И он сентиментально вздохнул.

Но комиссар, менее романтичный, вернулся к вопросу:

– Но разве вы не заперли дверь, когда уходили?

– Именно в этом дело, – медленно сказал я. – Именно за это я так ужасно укоряю себя. У моей знакомой был расстроенный вид. Она была на грани обморока. Я принес ей бренди с водой, а потом настоял на том, чтобы проводить ее в город. Разволновавшись, я забыл запереть дверь. Я сделал это только вернувшись на виллу.

– Тогда сарай был не заперт по меньшей мере двадцать минут... – медленно произнес комиссар и замолчал.

– Именно, – подтвердил я.

– Двадцать минут, – задумчиво повторил комиссар.

– Прискорбно, – с возвратившейся суровостью заключил Оте. – Неслыханно.

Вдруг зазвучал новый голос:

– Вы находите, что это прискорбно? – спросил Жиро.

– Разумеется.

– Eh bien! А я нахожу это восхитительным, – невозмутимо сказал Жиро.

Появление неожиданного союзника сбило меня с толку.

– Восхитительным, мосье Жиро? – переспросил следователь, осторожно изучая его краем глаза.

– Вот именно.

– Но почему?

– Потому что теперь мы знаем, что убийца или сообщник убийцы час назад находился около виллы. Будет странно, если, зная это, мы не схватим его в скором времени. – В его голосе прозвучала угроза. Жиро продолжал: – Он многим рисковал, чтобы овладеть ножом. Возможно, он боялся, что будут найдены отпечатки пальцев.

Пуаро обернулся к Бексу.

– Вы, кажется, говорили, что отпечатков не было?

Жиро пожал плечами.

– Возможно, нож был недостаточно тщательно осмотрен?

Пуаро посмотрел на него.

– Вы не правы, мосье Жиро. На убийце были перчатки. Он должен был быть уверен.

– Я не говорю, что это был сам убийца. Это мог быть его сообщник, который не знал об этом.

Помощник следователя собрал бумаги со стола. Оте обратился к нам:

– Наша работа на сегодня окончена. Мосье Рено, при желании вы можете ознакомиться с вашими показаниями. Я намеренно проводил следствие, насколько это возможно, в неофициальной обстановке. Мои методы называют оригинальными. Я утверждаю, что такими методами можно многого достичь. Дело теперь находится в умелых руках прославленного мосье Жиро. Без сомнения, он отличится. В самом деле, удивительно, что убийцы еще не в его руках! Мадам, разрешите мне еще раз выразить вам сердечное сочувствие, счастливо оставаться, мосье. – И в сопровождении помощника и комиссара он удалился.

Пуаро вытащил большую луковицу своих часов и посмотрел на нее.

– Давайте вернемся в отель и пообедаем, мой друг, – сказал он. – И вы подробно расскажете мне о ваших утренних неблагоразумных поступках. Никто на нас не смотрит. Мы можем уйти не прощаясь.

Мы тихо вышли из комнаты. Следователь только что отъехал на своей машине. Я уже собирался спуститься по ступенькам, как меня остановил голос Пуаро.

– Минутку, мой друг. – Он проворно достал из кармана рулетку и с серьезным видом начал измерять пальто, висевшее в холле. Раньше этого пальто я здесь не видел и догадался, что оно принадлежит мосье Стонору или Жаку Рено.

Потом, напевая что-то себе под нос, Пуаро положил рулетку обратно в карман и последовал за мной на свежий воздух.