Мне все никак не удавалось передать Лоренсу послание Пуаро. Но вот, проходя как-то по лужайке возле дома, я увидел Лоренса, державшего в руках облезлый молоток для игры в крокет. Он бесцельно бил по еще более облезлым шарам. Я подумал, что удобнее случая мне не предоставится, и вообще побаивался, что Пуаро, чего доброго, освободит меня от этой миссии. Не совсем понимая смысл слов, которые мне надлежало передать, я тешил себя надеждой, что их значение станет понятным из ответа Лоренса, а также из его реакции на еще несколько вопросов, которые я тщательно подготовил по собственной инициативе. Я решил не мешкать и, тщательно обдумав предстоящий разговор, я подошел к Лоренсу.

– А ведь я тебя ищу, – произнес я нарочито беспечно.

– Правда? В чем дело?

– Пуаро кое-что просил тебе передать.

– Да?

– Он просил выбрать момент, когда мы будем одни, – сказал я, многозначительно понизив голос и украдкой наблюдая за выражением его лица. Я наслаждался своим умением создавать нужную атмосферу для разговора.

– И что же? – с обычным умным видом спросил Лоренс.

Интересно, догадывается ли он, о чем я собираюсь сказать?

– Пуаро просил передать следующее, – произнес я почти шепотом. – Найди еще одну кофейную чашку, и все образуется.

– Что?! Какую еще чашку?

Лоренс уставился на меня в неподдельном изумлении.

– Неужели ты сам не понимаешь?

– Конечно нет. А ты?

Я покачал головой.

– О какой кофейной чашке идет речь?

– Честно говоря, не знаю.

– Пусть лучше твой друг поговорит с Доркас или с другими служанками. Это их дело – следить за посудой. Я чашками не интересуюсь! Знаю только, что у нас есть другой старинный кофейный сервиз, которым никогда не пользуются. Если бы ты его видел, Гастингс! Настоящая вустерская работа! Ты любишь старинные вещи?

Я снова покачал головой.

– О, ты многого себя лишаешь! Нет ничего приятней, чем держать в руках старинную фарфоровую чашку. Даже смотреть на нее – наслаждение!

– И все-таки, что мне сказать Пуаро?

– Передай ему, что я не имею ни малейшего понятия, о чем он говорит.

– Хорошо, я так и скажу.

Попрощавшись, я пошел в сторону дома, как вдруг Лоренс окликнул меня:

– Подожди, Гастингс! Повтори, пожалуйста, еще конец фразы. Нет, лучше даже всю целиком.

– Найди еще одну кофейную чашку, и все образуется. Ты по-прежнему не понимаешь, о чем идет речь? – спросил я со скорбью в голосе.

Лоренс пожал плечами.

– Нет, но очень хотел бы понять.

Из дома раздался звук гонга, возвещающего приближение обеда, и мы с Лоренсом отправились в усадьбу. Пуаро, которого Джон пригласил остаться на обед, уже сидел за столом.

Во время застольной беседы все старательно избегали упоминания о недавней трагедии.

Мы обсуждали ход военных действий и прочие нейтральные темы. Но когда Доркас, подав сыр и бисквит, вышла из комнаты, Пуаро внезапно обратился к миссис Кавендиш:

– Простите, мадам, что напоминаю вам о неприятном, но у меня появилась маленькая идейка, – «маленькие идейки» Пуаро стали притчей во языцех, – и мне хотелось бы задать пару вопросов.

– Мне? Что ж, извольте.

– Благодарю, мадам. Меня интересует следующее: вы утверждаете, что дверь из комнаты мадемуазель Синтии, ведущая в комнату миссис Инглторп, была заперта, не так ли?

– Конечно, – удивленно проговорила Мэри Кавендиш. – Я так и сказала на дознании.

– Я имею в виду, – пояснил Пуаро, – что она была на задвижке, не просто заперта?

– А, вот вы о чем. Не знаю. Я сказала «заперта» в том смысле, что не могла открыть ее. И потом, кажется, все двери были закрыты на задвижку.

– Так вы не можете точно сказать, на ключ или на задвижку.

– Не могу.

– А сами вы, войдя в комнату миссис Инглторп, не заметили, как она была заперта?

– Нет. Я не посмотрела.

– Я посмотрел, – вступил в разговор Лоренс. – Она была заперта на задвижку.

– Этот вопрос выяснили, – мрачно пробормотал Пуаро.

Я не мог не порадоваться тому, что хоть одна из его «идеек» пошла прахом.

После обеда Пуаро попросил меня проводить его до дома.

Я согласился не слишком охотно.

– Вы злитесь на меня? – спросил он, когда мы достигли парка.

– Нисколько, – сухо отозвался я.

– Вот и хорошо. А то я очень боялся, что ненароком вас обидел.

Я ожидал услышать не только это, ведь холодная сдержанность моего ответа была совершенно очевидной. Но дружелюбие и искренность его слов сделали свое дело, и мое раздражение вскоре прошло.

– Я передал Лоренсу то, что вы просили.

– И что он сказал? Наверное, был очень удивлен?

– Да. Я уверен, что он даже не понял, о чем идет речь. – Я ожидал, что Пуаро будет разочарован, но он, напротив, очень обрадовался моим словам и сказал, что надеялся именно на такую реакцию Лоренса.

Гордость не позволяла мне задавать никаких вопросов, а Пуаро тем временем переключился на другую тему.

– Почему мадемуазель Синтия отсутствовала сегодня за обедом?

– Она в госпитале. С сегодняшнего дня мисс Мердок снова работает.

– Какое трудолюбие. А какая красавица! Мадемуазель Синтия словно сошла с одной из тех картин, которые я видел в Италии. Кстати, мне бы хотелось посмотреть ее госпиталь. Как вы думаете, это удобно?

– Уверен, что она обрадуется вашему приходу. Вы получите большое удовольствие, это очень интересное место.

– Мисс Синтия ездит в госпиталь ежедневно?

– Нет, по средам она отдыхает, а по субботам успевает приехать сюда на обед. Остальные дни Синтия полностью проводит в госпитале.

– Постараюсь не забыть ее расписание. Да, Гастингс, женщинам сейчас приходится много работать. Между прочим, она производит впечатление очень умной девушки, как вы считаете?

– Безусловно, к тому же мисс Мердок пришлось сдать довольно сложный экзамен.

– Конечно, ведь у нее очень ответственная работа. Наверное, в госпитале много сильнодействующих ядов?

– Конечно, я их даже видел. Они хранятся в маленьком шкафчике. Синтии и ее коллегам приходится быть очень осторожными, и каждый раз, выходя из кабинета, она забирает ключ от шкафчика с собой.

– Этот шкафчик стоит возле окна?

– Нет, у противоположной стены, а что?

– Да ничего, просто интересно.

Мы подошли к коттеджу «Листвейз».

– Зайдете? – спросил Пуаро.

– Нет, уже поздно. К тому же я хочу возвратиться другой дорогой, через лес, а она немного длиннее.

Стайлз окружали удивительно красивые леса. После широких аллей парка так приятно было неспешно шагать по узкой лесной дорожке, прислушиваясь к шороху деревьев и тихому щебетанью птиц. Пройдя немного, я сел отдохнуть под старым буком. В эти минуты все люди казались мне добрыми и праведными. Я даже простил Пуаро его глупое секретничанье. В душе моей воцарился покой. Я зевнул.

Я вспомнил о преступлении, и оно показалось мне нереальным и далеким.

Я снова зевнул.

Возможно, подумал я, никакого преступления не произошло. Конечно, это был всего лишь дурной сон. Правда заключалась в том, что Лоренс убил Альфреда Инглторпа крокетным молотком. Ну, и зачем Джону поднимать столько шума и кричать: «Говорю тебе, я не потерплю этого!»

Я вздрогнул и проснулся.

И тут же понял, что оказался в весьма неловком положении. Футах в двенадцати от меня лицом друг к другу стояли Джон и Мэри Кавендиш и явно ссорились. Столь же явно они не подозревали о моем присутствии. Прежде чем я успел пошевелиться и заговорить, Джон повторил слова, разбудившие меня:

– Говорю тебе, Мэри, я не потерплю этого.

– А есть ли у тебя хоть малейшее право осуждать меня, – спокойно ответила миссис Кавендиш.

– Мэри, начнутся сплетни! Маму только в субботу похоронили, а ты уже разгуливаешь под ручку с этим типом.

Она пожала плечами.

– Ну, если тебя беспокоят только сплетни, тогда все в порядке!

– Нет, ты меня не поняла. Я сыт по горло этим типом. К тому же он польский еврей!

– Примесь еврейской крови еще не самая плохая вещь. Во всяком случае, это лучше, чем чистая кровь, текущая в жилах породистых англосаксов и делающая их, – она посмотрела на Джона, – вялыми и бесстрастными тупицами.

Глаза Мэри сверкали, но голос был ледяным. Джон густо покраснел.

– Мэри!

– Да? – отозвалась она тем же тоном.

В его голосе уже не слышалось просящих ноток.

– Насколько я понял, ты и дальше собираешься встречаться с Бауэрстайном вопреки моей настойчивой просьбе?

– Если захочу.

– Ты идешь против меня?

– Нет. Просто я считаю, что ты не имеешь права критиковать мои поступки. Разве у тебя нет знакомых, против которых я бы возражала?

Джон отступил назад, кровь медленно отливала от его лица.

– О чем ты говоришь? – неуверенно проговорил он.

– Вот видишь, – спокойно сказала Мэри. – Ты и сам понимаешь, что у тебя нет права указывать мне, кого выбирать в друзья!

Джон умоляюще взглянул на жену.

– Нет права? Мэри, неужели наша... – Голос его задрожал, и он попытался притянуть ее к себе. – Мэри!

Мне показалось, что на мгновение в ее глазах появилась какая-то нерешительность. Лицо миссис Кавендиш смягчилось, но она резко отстранилась от Джона.

– Нет!

Она повернулась и хотела уйти, но Джон схватил ее за руку.

– Мэри, неужели ты любишь этого... Бауэрстайна?

Миссис Кавендиш не ответила, и странным было выражение ее лица. Вечная молодость и древняя, как сама земля, мудрость сияли в этой тайной улыбке, загадочной, как у египетского сфинкса.

Она высвободила руку и, надменно бросив через плечо: «Возможно», – быстро зашагала прочь.

Потрясенный, Джон не мог сдвинуться с места.

Я сделал неосторожный шаг, и под ногой хрустнула ветка. Джон резко обернулся. К счастью, он подумал, что я просто проходил мимо.

– Привет, Гастингс! Ну что, ты проводил своего забавного приятеля? Чудной он какой-то! Неужели коротышка и правда знает толк в своем деле?

– Он считался одним из лучших детективов Бельгии.

– Ладно, будем надеяться, что это действительно так. Как, однако, все отвратительно.

– А в чем дело?

– И ты еще спрашиваешь? Зверское убийство мамы! Полицейские из Скотленд-Ярда, шныряющие по усадьбе, словно голодные крысы! Куда ни зайди – они тут как тут. А эти пошлые заголовки газет! Я бы повесил этих чертовых журналистов. Сегодня утром у ворот усадьбы собралась целая толпа зевак. Для них это вроде бесплатного музея мадам Тюссо. И ты считаешь, что ничего не случилось?

– Успокойся, Джон, так не может продолжаться вечно.

– Мы сойдем с ума раньше, чем закончится следствие!

– Ты слишком сгущаешь краски.

– Легко тебе говорить! Еще бы, тебя не осаждает стадо орущих журналистов. На тебя не пялится каждый болван на улице. Но и это не самое страшное! Гастингс, тебе не приходило в голову, что вопрос, кто это сделал, стал для меня настоящим кошмаром? Я все пытаюсь убедить себя, что произошел несчастный случай, поскольку... поскольку теперь, когда Инглторп вне подозрений, получается, что преступник – один из нас. Да, от таких мыслей можно и правда сойти с ума! Выходит, что в доме живет убийца, если только...

И тут мне в голову пришла любопытная мысль. Да, все сходится! Становятся понятными действия Пуаро и его загадочные намеки. Как же я не догадался раньше! Но зато теперь я смогу рассеять эту гнетущую атмосферу подозрительности.

– Нет, Джон, среди нас нет убийцы!

– Я тоже надеюсь на это. Но кто тогда убийца?

– А ты не догадываешься?

– Нет.

Я опасливо огляделся вокруг и тихо, но торжественно провозгласил:

– Доктор Бауэрстайн.

– Это невозможно!

– Я бы не сказал.

– Но на кой черт ему понадобилась смерть моей мамы?

– Не знаю, – честно признался я, – Пуаро тоже его подозревает.

– Пуаро? Неужели? Но ты откуда знаешь?

Я рассказал Джону, как взволновало Пуаро известие, что доктор Бауэрстайн приходил в усадьбу в тот роковой вечер.

– К тому же, – добавил я, – он дважды повторил: «Это меняет все дело». Ты сам подумай – Инглторп утверждает, что оставил чашку в холле. Как раз в этот момент туда заходил Бауэрстайн. Проходя мимо, он мог незаметно подсыпать в кофе яд.

– Но это очень рискованно.

– Но возможно!

– А откуда он мог узнать, что это мамина чашка? Нет, Гастингс, тут концы с концами не сходятся.

Но я не собирался сдаваться:

– Да, я немного увлекся. Зато теперь мне все ясно. Слушай.

И я рассказал Джону о том, как Пуаро решил сделать повторный анализ какао.

– Ничего не понимаю, – перебил меня Джон. – Бауэрстайн ведь уже сделал этот анализ!

– В том-то и дело! Я сам сообразил это только сейчас. Неужели ты не понимаешь? Если Бауэрстайн убийца, то для него было проще простого подменить отравленное какао обычным и отправить его на экспертизу. Теперь понятно, почему там не обнаружили яд. И главное, никому и в голову не придет заподозрить в чем-то Бауэрстайна – никому, кроме Пуаро!

Лишь сейчас я оценил в полной мере проницательность своего друга! Однако Джон, кажется, все еще сомневался.

– Но ведь он утверждал, что какао не может замаскировать вкус стрихнина!

– И ты ему веришь? К тому же наверняка можно как-то смягчить горечь яда. Бауэрстайн в этом деле собаку съел: как-никак – крупнейший токсиколог!

– Крупнейший кто? Повтори, пожалуйста.

– Он досконально знает все, что связано с ядами, – пояснил я Джону. – Видимо, Бауэрстайн нашел способ, позволяющий сделать стрихнин безвкусным. Вдруг вообще не было никакого стрихнина? Он мог использовать какой-нибудь редкий яд, вызывающий похожие симптомы.

– Допустим, ты прав, только как он подсыпал яд, если какао, насколько мне известно, все время находилось наверху?

Я пожал плечами и вдруг... вдруг с ужасом понял все! В эту секунду у меня было только одно желание – чтобы Джон подольше оставался в неведении. Стараясь не показать виду, я внимательно посмотрел на него. Джон что-то напряженно обдумывал, и я вздохнул с облегчением – похоже, он не догадывался о том, в чем я уже не сомневался: Бауэрстайн имел сообщника!

Нет, этого не может быть! Не верю, что такая очаровательная женщина, как миссис Кавендиш, способна убить человека! Впрочем, история знает немало подобных примеров. Внезапно я вспомнил тот первый разговор с Мэри в день моего приезда. Она утверждала, что яд – это оружие женщин. А как объяснить ее волнение во вторник вечером? Может быть, миссис Инглторп узнала о связи Мэри с Бауэрстайном и собиралась рассказать об этом Джону? Неужели миссис Кавендиш выбрала такой страшный способ, чтобы заставить ее замолчать?

Я вспомнил загадочный разговор между Пуаро и мисс Говард. Так, значит, они имели в виду Мэри! Вот, оказывается, во что не хотела поверить Ивлин! Да, все сходится. Неудивительно, что Ивлин предложила замять дело. Теперь стала понятной и ее последняя фраза: «Но ведь сама Эмили...», действительно, миссис Инглторп сама предпочла смерть позору, который угрожал ее семье.

Голос Джона отвлек меня от этих мыслей.

– Есть еще одно обстоятельство, доказывающее, что ты ошибаешься.

– Какое? – спросил я, обрадовавшись, что он уводит разговор в сторону от злополучного какао.

– Зачем Бауэрстайн потребовал провести вскрытие? Ведь Вилкинс не сомневался, что мама умерла от сердечного приступа. Непонятно, с какой стати Бауэрстайн стал бы впутываться в это дело?

– Не знаю, – проговорил я неуверенно, – возможно, чтобы обезопасить себя в дальнейшем. Он же понимал, что поползут разные слухи, и Министерство внутренних дел все равно могло потребовать провести вскрытие. В этом случае Бауэрстайн оказался бы в очень затруднительном положении, поскольку трудно поверить, что специалист его уровня мог спутать отравление стрихнином с сердечным приступом.

– Пускай ты прав, но я, хоть убей, не понимаю, зачем ему понадобилась смерть моей матери.

Я вздрогнул – только бы он не догадался!

– Я могу и ошибаться, поэтому очень прошу тебя, Джон, чтобы наш разговор остался в тайне.

– Можешь не беспокоиться.

Тем временем мы подошли к усадьбе. Поблизости раздались голоса, и я увидел, что под старым платаном, как и в день моего приезда, был накрыт чай.

Я подсел к Синтии, уже вернувшейся с работы, и сказал, что Пуаро хотел бы побывать у нее в госпитале.

– Буду очень рада. Надо договориться, чтобы он приехал к чаю. Мне очень нравится ваш друг, он такой забавный! Представляете, на днях заставил меня снять брошку и затем сам ее приколол, утверждая, что она была приколота не совсем ровно.

Я рассмеялся.

– Это на него похоже!

– Да, человек он своеобразный.

Несколько минут мы сидели молча, затем Синтия, украдкой взглянув на миссис Кавендиш, сказала шепотом:

– Мистер Гастингс, после чая я хотела бы поговорить с вами наедине.

Ее взгляд в сторону Мэри вселил в меня подозрение, что эти две женщины, похоже, недолюбливали друг друга. «Печально, – подумал я, – неизвестно, что ждет Синтию в будущем. Ведь миссис Инглторп не оставила ей ни пенни. Надеюсь, Джон и Мэри предложат девушке остаться в Стайлз, по крайней мере до конца войны. Джон очень привязан к Синтии, и, думаю, ему будет нелегко с ней расстаться».

Джон, выходивший куда-то из комнаты, снова появился в дверях. Его лицо было непривычно сердитым.

– Чертовы полицейские! – сказал он возмущенно. – Всю усадьбу вверх дном перевернули, в каждую комнату сунули нос – и все безрезультатно! Так больше продолжаться не может. Сколько еще они собираются болтаться по нашему дому? Нет, хватит, я хочу серьезно поговорить с Джеппом.

– С этим Джеппом и говорить-то противно, – буркнула мисс Говард.

Лоренс высказал мысль, что полицейские, возможно, создают видимость бурной деятельности, не зная, что делать дальше.

Мэри не проронила ни слова.

После чая я пригласил Синтию на прогулку, и мы отправились в ближайшую рощу.

– Мисс Мердок, кажется, вы хотели мне что-то сказать.

Синтия тяжело вздохнула. Она опустилась на траву, сняла шляпку, и упавшие ей на плечи каштановые волосы зазолотились в лучах заходящего солнца.

– Мистер Гастингс, вы такой умный, такой добрый, мне просто необходимо поговорить с вами.

«До чего же она хороша, – подумал я восхищенно, – даже лучше, чем Мэри, которая, кстати, никогда не говорила мне таких слов».

– Синтия, дорогая, я весь внимание.

– Мистер Гастингс, мне нужен ваш совет.

– Относительно чего?

– Относительно моего будущего. Понимаете, тетя Эмили всегда говорила, что обо мне здесь будут заботиться. То ли она забыла свои слова, то ли смерть произошла слишком внезапно, но я снова оказалась без гроша в кармане. Не знаю, что и делать. Может быть, надо немедленно уехать отсюда, как вы думаете?

– Что вы, Синтия, я уверен, что никто не желает вашего отъезда!

Несколько секунд она молча рвала травинки, но потом все же произнесла:

– Этого желает миссис Кавендиш. Она ненавидит меня!

– Ненавидит?! Вас?!

Синтия кивнула.

– Да. Не знаю почему, но терпеть меня не может, да и он тоже.

– Вот тут вы ошибаетесь, Джон к вам очень привязан.

– Джон? Я имела в виду Лоренса. Не стоит, конечно, придавать этому такое большое значение, но все-таки обидно, когда тебя не любят.

– Но, Синтия, милая, вы ошибаетесь, здесь вас очень любят. Возьмем, к примеру, Джона или мисс Говард.

Синтия мрачно кивнула.

– Да, Джон любит меня. Что касается Иви, то и она, несмотря на свои грубоватые манеры, не обидит даже муху. Зато Лоренс разговаривает со мной сквозь зубы, а Мэри вообще едва сдерживается, когда я рядом. Вот Иви ей действительно нужна, только посмотрите, как она умоляет мисс Говард остаться. А я кому нужна?

Девушка разразилась рыданиями. Я вдруг почувствовал какое-то новое, дотоле незнакомое чувство. Не знаю, что произошло, возможно, меня ослепило ее прекрасное юное лицо и радость разговора с человеком, который ни в коей мере не может быть причастным к убийству, а возможно, я просто почувствовал жалость к этому прелестному беззащитному существу, словом, неожиданно для самого себя я наклонился к девушке и прошептал:

– Синтия, выходите за меня замуж.

Мои слова подействовали как прекрасное успокоительное – мисс Мердок тотчас перестала плакать и резко выпалила:

– Не болтайте ерунду!

Я даже опешил.

– Мисс Мердок, я не болтаю ерунду, а прошу оказать мне честь и стать моей женой.

К моему огромному удивлению, мисс Мердок расхохоталась и обозвала меня глупышкой.

– Мистер Гастингс, вы очень добры, но такие предложения не делают из жалости.

– Но я вовсе не из жалости...

– Перестаньте, вы совсем этого не хотите, и я – тоже.

– Мое предложение было совершенно искренним, что же в нем смешного, – обиделся я.

– Не сердитесь, когда-нибудь вы встретите девушку, которая примет его с благодарностью. А теперь прощайте.

Синтия побежала в сторону дома. Весь разговор оставил у меня довольно неприятный осадок. Вот что значит слоняться без дела! Я решил немедленно отправиться в деревню и посмотреть, что делает Бауэрстайн. За этим типом нужно присматривать. Но, чтобы не вызвать подозрений, надо вести себя очень осмотрительно – не зря же Пуаро так ценит мою осторожность!

В окне дома, где жил Бауэрстайн, была выставлена табличка «Сдаются комнаты». Я постучал, и дверь открыла хозяйка.

– Добрый день, – любезно начал я. – Доктор Бауэрстайн дома?

Она уставилась на меня.

– Вы что, не слышали?

– О чем?

– О нем.

– А что о нем можно услышать?

– Его забрали в полицию.

– В полицию! – ахнул я. – Вы хотите сказать, его арестовали?

– Да, и...

Не дослушав, я бросился искать Пуаро.