Фортуна благоприятствовала Фрэнки, ибо она столкнулась с Роджером около дома.

– Привет, – сказал он, – смотрю, ты рано вернулась из Лондона.

– Не было настроения торчать в городе, – ответила Фрэнки.

– В дом еще не заходила? – спросил Роджер, посерьезнев. – Николсон, насколько мне известно, открыл сегодня правду о состоянии старого доброго Генри бедняжке Сильвии. Несчастная девочка убита горем. Похоже, она совершенно не имела представления о его состоянии.

– Да, знаю, – ответила Фрэнки. – Я вошла в библиотеку, когда они оба находились там. Сильвия была крайне расстроена.

– Вот что, Фрэнки, – сказал Роджер, – лечение Генри просто необходимо. Причем не потому, что привычка так сильно овладела им. Он принимает наркотик не так уж долго. Все обстоятельства требуют, чтобы он занялся лечением: Сильвия, Томми, дом, наконец. Нужно только заставить его воспринимать ситуацию трезвым взглядом. Николсон как раз и есть тот самый человек, который в состоянии исправить дело. Позавчера я разговаривал с ним об этом. Доктор утверждает, что в последнее время добился потрясающих успехов с некоторыми больными, годами остававшимися в рабстве у мерзкого зелья. Если Генри только согласится лечь в его клинику…

Фрэнки перебила его:

– Я хочу кое о чем спросить тебя, задать один только вопрос, и надеюсь, ты не сочтешь меня досадно назойливой особой.

– В чем же дело? – спросил Роджер, целиком превратившись во внимание.

– Ты не хочешь рассказать мне, зачем вынул фотографию из кармана того человека, который разбился, упав со скалы в Марчболте?

Фрэнки внимательно наблюдала за ним, фиксируя каждую мелкую деталь выражения его лица. И осталась удовлетворена увиденным.

Легкая досада, тень смущения – ни малейшего следа вины или страха разоблачения.

– Что ж, скажи мне, как ты до этого додумалась? Или об этом рассказала тебе Мойра… Однако она ничего не знала.

– Так, значит, ты это сделал?

– Похоже, придется признаться. Да.

Роджер явно смутился:

– Ну посмотри на это моими глазами. Вот я караулю труп какого-то неизвестного мне человека. Из кармана его выпадает фото. Я смотрю на него и по удивительному совпадению вижу лицо знакомой мне женщины, замужней женщины, кстати, причем женщины, живущей в не слишком счастливом браке. Что будет дальше? Дознание. Шумиха в обществе. Имя несчастной девушки, возможно, попадет во все газеты. Повинуясь порыву, я забрал фото и порвал его. Смею признать, что поступил неправильно, однако Мойра Николсон чудесная и нежная личность, и я не хотел ей неприятностей.

Фрэнки глубоко вздохнула:

– Значит, вот как оно было. Если бы ты только знал…

– Что знал? – удивился Роджер.

– Вряд ли могу сказать тебе прямо сейчас, – ушла от ответа Фрэнки. – Все это очень сложно. Может быть, потом. Я способна понять, почему ты забрал фотографию, но что мешало тебе опознать этого человека? Не следовало ли тебе сказать полиции, что ты знаешь его?

– Знаю его… откуда? – взволновался Роджер. – Как я мог опознать его? Я не был знаком с ним.

– Ты встречал его здесь – за неделю до несчастного события.

– Девочка моя, ты сошла с ума?

– Алан Карстерс… Ты был знаком с человеком по имени Алан Карстерс?

– Ну да. Он приезжал вместе с Ривингтонами. Но погибший не был этим Карстерсом.

– Нет, был.

Они уставились друг на друга, и Фрэнки произнесла, ощутив, что в душе ее обновляются подозрения.

– Ты же мог узнать его.

– Я не видел его лица.

– Что?

– Не видел. Оно было прикрыто платком.

Фрэнки внимательно смотрела на него. Она вдруг вспомнила, что, когда Бобби впервые рассказывал ей о трагедии, он упомянул о том, что укрыл лицо погибшего платком.

– И ты даже не захотел посмотреть? – продолжила Фрэнки.

– Нет. А зачем?

«Ну конечно, – подумала Фрэнки. – Вот если бы я нашла фотографию знакомого мне человека в кармане убитого, то просто не смогла бы не посмотреть на его лицо. Насколько же мужчины восхитительны в своем отсутствии любопытства!»

– Бедняжка, – сказала она. – Мне ужасно жалко ее.

– О ком ты… о Мойре Николсон? Почему жалко?

– Потому что она испугана, – неторопливо произнесла Фрэнки. – Она всегда испугана до полусмерти.

– И чего она боится?

– Своего мужа.

– Что ж, не сказал бы, что мне самому хотелось бы заиметь во врагах Джаспера Николсона, – признал Роджер.

– Она уверена в том, что он пытается убить ее, – внезапно произнесла Фрэнки.

– Боже! – Роджер с сомнением посмотрел на нее.

– Садись, – сказала Фрэнки. – Я намерена рассказать тебе о многом. Мне нужно доказать тебе, что доктор Николсон – опасный преступник.

– Преступник? – Голос Роджера был полон недоверия.

– Подожди, пока не услышал всю историю целиком.

И она четко и тщательно пересказала ему все, что случилось с того дня, когда Бобби и доктор Томас нашли погибшего. Умолчала только об умышленности аварии, однако намекнула на то, что задержка в Мерроуэй-Корт объясняется ее непреодолимым желанием докопаться до сути.

Жаловаться на отсутствие внимания со стороны слушателя Фрэнки не приходилось: Роджер был явно увлечен ее рассказом.

– И все это правда? – спросил он. – О том, что этого Джонса отравили, и обо всем прочем?

– Абсолютная истина.

– Прости мое недоверие, однако твои факты трудно переварить. – Помолчав минуту, Роджер наконец, хмурясь, произнес: – Вот что, при всей фантастичности высказанной тобой гипотезы, ты можешь быть права в первом заключении. Кто-то решил, что этого человека, зовись он Алексом Притчардом или Аланом Карстерсом, следовало убить. Если бы он оставался в живых, то не было бы никакого смысла покушаться на Джонса. Насколько фраза «Почему не Эванс?» является ключом ко всей ситуации, на мой взгляд, не слишком существенно, поскольку ты не знаешь, кто такой Эванс и к чему относится «почему». Поэтому будем считать, что убийца или убийцы считали, что Джонс обладает неким знанием, которое, вне зависимости от того, понимал он это или нет, было опасно для них. Вот и попытались его убрать и, возможно, попытаются снова, если выйдут на его след. Пока получается вполне разумно, однако я не вижу, каким образом ты выходишь на Николсона и почему считаешь его преступником.

– Он зловещий человек, он ездит на темно-синем «Тэлботе», и его не было здесь в тот день, когда был отравлен Бобби.

– В качестве улик жидковато.

– Потом, есть еще то, о чем миссис Николсон поведала Бобби.

Фрэнки пересказала, и на фоне мирного английского ландшафта история Мойры снова показалась не имеющей значения и прозвучала мелодраматически.

Роджер пожал плечами:

– Она думает, что муж снабжает Генри наркотиком, но это чистой воды домысел, у нее нет никаких доказательств. Она считает, что он хочет упрятать Генри в Грэйндж в качестве пациента, однако для врача такое желание следует считать самым естественным. Доктору нужно столько пациентов, сколько возможно. Она считает, что он влюбился в Сильвию. Ну, на этот счет я ничего не могу сказать…

– Если она так считает, значит, скорее всего, права, – перебила его Фрэнки. – Женщина всегда знает всю правду о своем муже.

– Хорошо, даже если так оно и есть, отсюда необязательно следует, что этот муж является опасным преступником. Уйма добропорядочных граждан влюбляется в чужих жен.

– Но она же уверена в том, что он хочет убить ее, – настаивала на своем Фрэнки.

Роджер скептически посмотрел на нее.

– И ты веришь ее словам?

– Она сама им верит.

Кивнув, Роджер раскурил сигарету:

– Вопрос состоит в том, насколько можно верить ее словам. Грэйндж – жутковатое место, полное всякой странной публики. Тамошняя жизнь будет нарушать душевное равновесие женщины, особенно обладающей робкой и нежной нервной природой.

– Значит, ты считаешь, что все это неправда?

– Я этого не сказал. Возможно, она вполне искренне считает, что он пытается убить ее… но какие существуют подтверждения этой ее убежденности? По совести – никаких.

Фрэнки с удивительной ясностью припомнились слова Мойры: «Говорили мои нервы». И каким-то образом сам факт, что она это сказала, послужил для Фрэнки доказательством того, что дело вовсе не в нервах, однако она никак не могла сообразить, как донести подобное до Роджера.

Тот тем временем продолжал:

– Понимаешь, если бы ты могла доказать, что Николсон находился в Марчболте в день трагедии, все выглядело бы совсем иначе, или если бы мы могли обнаружить какой-либо определенный мотив, связывающий его с Карстерсом; однако мне кажется, что ты забываешь про реальных подозреваемых.

– Каких реальных подозреваемых?

– Этих… как ты их назвала… Хейманов?

– Кейманов.

– Именно. И они здесь, конечно, замешаны по самые уши. Начнем с фальшивого опознания тела. Следует упомянуть и об их настойчивом желании узнать последние слова этого бедолаги. И, я думаю, логика действительно требует предположить, как это сделала ты, что предложение должности в Буэнос-Айресе исходило от них или было устроено ими.

– Несколько досадно, – сказала Фрэнки, – видеть, что кто-то прилагает все силы, чтобы убрать тебя со своего пути, потому что ты что-то там знаешь, и не знать, что именно ты знаешь. И куда только не могут завести слова!

– Да, – мрачным тоном проговорил Роджер, – это была ошибка с их стороны. Ошибка, которую долго придется исправлять.

– Ой! – воскликнула Фрэнки. – Кажется, я кое-что придумала. До нашего с тобой разговора я предполагала, что фотографию Мойры Николсон подменили фотографией миссис Кейман.

– Уверяю тебя, – серьезным тоном продолжал Роджер, – в том, что никогда не носил у сердца облик миссис Кейман. Отвратительная тварь, если судить по твоим словам.

– Ну, положим, по-своему хороша, – признала Фрэнки. – В стиле вамп, крепкая, грубоватая. Но я о другом: в кармане Карстерса было и ее фото, кроме снимка миссис Николсон.

Роджер кивнул:

– И ты думаешь…

– Я думаю, что одна была знаком любви, а другая понадобилась для дела! Карстерс не случайно имел при себе фотографию Кейман. Он хотел, чтобы ее кто-то узнал. И что получается в таком случае? Кто-то, возможно, муж Кейман, следует за ним, воспользовавшись возможностью, подкрадывается к нему сзади в тумане и толкает. Карстерс, успев только вскрикнуть, летит с обрыва. Кейман немедленно берет ноги в руки; он не знает, кто может оказаться поблизости. Видимо, не знает и того, что в кармане Алана Карстерса находится эта фотография. Что дальше? Фото попадает в газеты, и…

– Смятение в рядах Кейманов, – пособил Роджер.

– Именно. И что теперь делать? Брать быка за рога. Кто здесь знает Карстерса как Карстерса? Скорее всего, никто. И миссис Кейман, рыдая крокодиловыми слезами, едет сюда и опознает тело якобы брата. Кроме того, выдумывает хитрый фокус с почтовыми посылками, чтобы подтвердить свою теорию о якобы замышлявшемся пешем походе.

– А знаешь, Фрэнки, по-моему, блестящая идея, – восхитился Роджер.

– Я и сама так считаю, – согласилась Фрэнки. – Но ты совершенно прав. Нам надо направиться по следу Кейманов. Понять не могу, почему мы сами не сделали этого раньше.

Что было не совсем корректно, так как Фрэнки прекрасно знала причину: потому что они пошли по следу самого Роджера. Впрочем, она полагала, что на данной стадии знакомства бестактно открывать этот факт.

– Но что нам тогда делать с миссис Николсон? – неожиданно спросила она.

– В каком смысле?

– Ну, бедняжка ведь напугана насмерть. По-моему, ты несправедлив к ней, Роджер.

– Я ничуть не осуждаю ее, однако люди, не способные справиться с собой, всегда раздражали меня.

– Вот как! Но снизойди к ней. Что может она сделать? У нее нет денег, ей некуда идти.

На это Роджер неожиданно сказал:

– Ну ты-то, Фрэнки, на ее месте нашла бы себе какую-нибудь работу.

– Ох! – Собеседница была огорошена.

– Да, нашла бы. Если ты и в самом деле считала бы, что кто-то собрался тебя убить, не стала бы, сидя на месте, ждать, пока это случится. Ты бежала бы из дома, нашла бы средства к существованию, а скорее всего – просто сама убила того, кто угрожает тебе! Что-нибудь да сделала бы!

Фрэнки попыталась сообразить, как бы она поступила в подобной ситуации, и наконец задумчиво произнесла:

– Я действительно что-нибудь сделала бы.

– Дело в том, что ты сильный человек, а она слабый, – решительно подытожил Роджер.

Фрэнки почувствовала себя польщенной. Мойра Николсон не принадлежала к типу женщин, которыми она восхищалась, а кроме того, внимание, которое оказывал этой женщине Бобби, раздражало ее.

«Бобби, – подумала она про себя, – предпочитает беспомощных женщин».

И припомнила то непонятное умиление этим снимком, которое он проявил в самом начале истории.

«Ну ладно, – думала она, – в любом случае Роджер не такой. Он, и это очевидно, слабых не любит. С другой стороны, Мойра явно не слишком высокого мнения о нем. Она называла Роджера слабым и сомневалась в том, что он способен убить человека. Быть может, он слаб, но при этом несомненно обаятелен».

Она ощутила его обаяние с момента появления в Мерроуэй-Корт.

Роджер спокойно произнес:

– При желании, Фрэнки, ты способна сделать из мужчины все что угодно…

Фрэнки одновременно чуть встрепенулась и заметно смутилась, и потому немедленно сменила тему разговора.

– Кстати, о твоем брате. Ты по-прежнему считаешь, что ему следует отправиться в Грэйндж?