Он искренне сожалел, что вынужден служить графу, который, несмотря на голубую кровь, образование и чин, недалеко ушел от своих простодушных и легковерных рабов. Он, в своем пьяном угаре и явном помутнении рассудка, проматывает наследство предков и будущее детей. Губит свой род и честь, веря в нелепицы, и стремясь защитить себя наемниками, тогда как на самом деле ему требуется врач и покой.

Юноша встряхнул головой и оторвал взгляд от кубка. Толпа охотников во всю голосила несколько песен одновременно. Кто-то уже тихо посапывал на столе, кто-то ел, а кто-то спорил с товарищем, размахивая своими чарками. Застолье грозило затянуться. Он уже подумал было подняться в одну из арендованных на ночь комнат, как узкая дверь таверны приоткрылась.

В пропитанную запахами жареного мяса, кислого вина и пота вошла фигура в плаще с капюшоном. Ткани было так много, что рассмотреть самого человека не представлялось возможным. Тяжелый черный бархат скрывал все, даже туфли пришельца. Только юноша не сомневался, что в захудалую таверну зашла именно благородная дама. Уж слишком дорого выглядел этот плащ. На переливающемся бархате поблескивали темно-зеленые атласные нити вышивки. Появление благородной в таком месте, а еще и в такое время потрясло юношу. В этих местах не было других благородных, кроме семьи графа. Возможно, она родственница, и приехала к господину, но что-то случилось и она решила остановиться в единственном возможном месте? Может и так, только юношу что-то беспокоило.

Он проводил пристальным взглядом фигуру. Та, ловко обходя столики и пьянчуг, спряталась в самом дальнем углу и покорно ждала, когда к ней подойдет одна из служанок. Лица или, хотя бы, руки женщины молодой человек так и не смог заметить. Что-то в ее облике резало взгляд, что-то беспокоило наблюдательный ум, только вот сам слуга не мог понять, что именно его тревожит. Никто, кроме него на вошедшую не обратил никакого внимания. Даже трактирщик, в чьи прямые обязанности входит следить за входом в собственное заведение, не обратил на даму никакого внимания. Так же продолжал разносить кувшины с прокисшим вином.

~*~*~*~*~

Наблюдая за разгорающимся пожаром, Марэна была погружена в свои мысли и словно не замечала жара вокруг. Сейчас ей казалось, что еще никогда она не испытывала такого наслаждения. Выдергивая осиновый кол, который когда-то забрал у нее Антуана, из груди последнего из виновников той трагедии, она ощутила волну настоящего экстаза, прокатившегося по телу. Наслаждение от мести, истинное наслаждение от победы, полной победы. Но все это ей лишь казалось, все это уже было в ее жизни не раз и не два. Она убивала, мстила, и просто играла уже столько раз, что многие воспоминания покрылись туманом забвения в сознании. Эта месть, по сути, была не хуже и не лучше других. А смерти этих подлых и гнилых людишек не чем не отличались от прочих. Просто она давно не убивала с такой немыслимой жестокостью, что полузабытые чувства кажутся свежими и новыми. Все это лишь обман!

Антуана, любимого друга, соратника и врага в одном лице — потому что они оба прожили слишком долго, чтобы всегда оставаться на одной стороне и в одном качестве — уже не вернуть. Сколько бы крови она не пролила, а все равно он останется лишь зыбким призраком в сердце. На то, чтобы найти и убить всех, ушло почти семьдесят лет, но оно того стоило. Да, определенно, стоило. Она убила не только всех охотников в ордене, но и тех, кто стоял за ними. Она прошлась по высоким чинам людей, по всем родственникам, любовницам и детям, потомкам тех убийц. Главный недостаток людей в том, что они быстро мрут.

Многие ушли из этого мира до того, как она добралась до них. Но Изящная Агония не просто так получила когда-то такое поэтичное прозвище. Она убила всех. Стерла множество родов, не оставив даже шанса на возвращение потомков. Кажется, что-то около трех тысяч человек — не самое большое число ее жертв за одну игру, надо признать. Ее суда не избежал никто, с кем могли бы контактировать приспешники убийц Антуана. Почти век упоительной, пьянящей схватки и вот — она смотрит на пламя, уничтожающее последнего из потомков ордена. Этот графчик не имел никакого отношения к уже уничтоженному ордену охотников, он был лишь потомком одного из участников того собрания, на котором решился вопрос с засадой на Антуана. Его предок даже не принимал активного участия в уничтожении вампиров, сотворенных Антуаном, а был кем-то вроде казначея, но какое в сущности это имеет значение? Марэна убила всех, кто мог бы решиться отомстить через пару десятков лет. А если быть до конца откровенной, то она уничтожала и тех, кто просто мог бы говорить о вампирах, теперь уже ее клана.

Ей не было жаль стольких, на момент смерти, совершенно невинных людишек. Они все это заслужили. Люди — примерзкие твари, как их не учи, не заставляй уважать, а все равно слухи просачиваются в массы. Ну, и пусть, пусть знают, что такое убивать перворожденного вампира. Теперь, когда с прямой местью покончено — можно взяться за безопасность детей Антуана. Это не ее мир, но его суть, внутри ее сердца, молила о том, чтобы она позаботилась о сотворенных им вампирах. И она сделает это! Теперь она неспешно выкосит всех охотников этого вонючего мирка. Теперь ярость не подгоняет ее, а значит можно действовать с расчетом на будущее. Его дети — отныне и ее дети, и она не позволит этому скоту скалить зубы на них. Она объяснит людям, где их место. Они — корм, и не более. Бык может затоптать загонщика, но только в пределах определенной нормы, а значит ее задача сделать так, чтобы люди не имели возможности убивать больше, чем она им это позволит.

Люди похожи на полчища крыс. Толпой они порвут любого, даже самого сильного противника. Вариантов борьбы с людьми не так много, как могло бы показаться. Нельзя допустить, чтобы крысы обозлились. Им нужно давать ощущение победы. Пусть, редко и по случайности, но кто-то из них убьет вампира. Она сделает так, что об этом, единичном случае, будут слагать легенды и баллады, но никто больше не уничтожит целый клан порождений ночи за одну вылазку закованных в серебро воинов. Таких больше в этом мире не будет!

Рыжая вамп развернулась и быстро пошла по тропинке до ворот замка. Там, на незаметном выступе в каменной кладке одной из колон висел ее черный плащ. Она накинула тяжелую ткань себе на плечи и не оглядываясь двинулась в лес. Марэна могла бы перенестись к себе или в любое другое место, но сейчас ей требовалось подумать и успокоиться, а еще ей нужно оплакать Антуана. Она делала это после каждой значимой смерти, но сейчас это было особенно необходимо.

Кожу на руках чуть стянула высохшая пленка крови графа, а ладонь правой руки жег кол. Он делал это снова и снова. И вамп все-таки научилась терпеть боль от него. Она стала почти незаметной и привычной. Она стала необходимой ее душе, как и сама кровь. Левая рука непроизвольно гладила складки на старой юбке. Она всегда надевала именно этот наряд на казнь. За годы ткань поизносилась и стала больше походить на лохмотья, чем на изысканный туалет благородной девушки, но кровь Антуана на подоле и корсаже этого наряда стоили того, чтобы надевать его снова и снова. Ей хотелось чувствовать связь с ним, ощущать и четко понимать, почему она вспоминает прошлую себя.

На самом деле в ее мире практически не осталось тех, кто помнил ее в образе зловещей кары. Антуан был последним, кто знал о кровавом раздолье этой перворожденной. На самом деле любое существо, даже если жаждет смертей и упивается собственной мощью, рано или поздно понимает, что так существовать нельзя. И Марэна не стала исключением из этого правила. Ее детей убивали сотнями за века. Менялись эпохи и правила в мире людей, но она оставалась. В конце концов она сохранила вокруг себя небольшой клан высших вампиров, сотворенных ее кровью и ее магией. Те, в свою очередь, породили низших вампиров, но все равно клан больше походил на гнездо, чем на действительно что-то опасное для людей.

Ей стала не интересна борьба за достойное место, достаточно было и самого факта существования. За века перворожденная изменилась и стала много времени уделять изучению магии, мира вокруг и иных миров. Она не стремилась к власти или мести. Когда ее детей убивали, она оплакивала их, но после создавала новых, как правило из убийц же. Ей казалось интересным показать охотнику, закостеневшему в своей ненависти, что такое быть тем, кого ненавидят и боятся. Так было, и ее жизнь можно было бы назвать спокойной и умиротворенной. Она, даже стала забывать, кто она такая и ощущала себя скорее путешественником по мирам, чем непостижимым существом, дочерью самих Богов.

Да. Все так и было, но это равно до того момента, как она простилась с последним другом. Вампиры, впрочем, как и все другие расы, крайне одинокие существа. Из-за длительности жизненного пути они не могут сохранять свои чувства долго, не могут любить вечность. Ведь, если люди шепчут эти красивые слова, то они и близко не представляют, что такое век собственной жизни. Большинство из них умирает задолго до того, чтобы хотя бы представить, что такое вечность. Вампиры же живут не соизмеримо дольше и потому прекрасно знают, как стремительно меняются чувства. И если, еще век назад ты желал любимого, то спустя пару столетий твоя тропа повернется так, что ты же станешь планировать смерть бывшей любви, а после станешь лучшим другом, так могут тропки жизней петлять сотни раз, пока путь одного из вампиров не оборвется и не поставит точку.

В жизни Марэны не осталось равных ей. Перворожденные гибли в битвах за власть, защищая свои молодые гнезда, веря в собственную непобедимость, но гибли. Она потеряла многих, с кем когда-то ее что-то связывало. Антуан не стал исключением — и их пути снова разошлись. Она не придавала этому большого значения и почему-то не сомневалась, что пусть и через тысячу лет, но она снова встретит его. Однако вера эта оказалась такой же нелепой, как и любая вера вампира, хоть во что-то. Он погиб, погиб, как все вампиры — в собственной крови и грязи. А она могла лишь бессильно наблюдать, но с этого момента взгляд вамп изменился навсегда. Для нее больше не существовало веков или лет, а ведь именно так она мерила течение времени, забыв про часы, дни и месяцы. Теперь для нее были только минуты. Каждую минуту она ощущала нарастающий холод в собственном сердце, ощущала бездну одиночества, которая больше не приносила тихого счастья, как это было раньше. Она затягивала в себя и буквально парализовывала мысли и разум.

Изящная Агония перестала создавать новых высших, потому что игры ее больше не интересовали, теперь ей было важно, кому именно она вручает долгую жизнь и мощь магии крови. А еще для нее стали важны дети Антуана, его мир и его цели. Сейчас об этом стоило задуматься всерьез. Девушка шла по узкой тропке хвойного леса, не совсем понимая куда и зачем идет. Она просто подводила итоги и ждала, когда нутро даст знак. Сейчас в разуме снова нарастала бездна безысходности, потому что путь мести пройден. Теперь перед ней путь войны, за почти век жизни без первородного вампира, сотворенные Антуаном вампы, мягко говоря, одичали и озлобились. Они вряд — ли легко примут новую мать, взамен старого отца. Скорее всего, ее еще не раз попытаются убить те, кого она поклялась защищать, и ей еще предстоит предстать перед прочими перворожденными этого мира.

В своем мире она единственная, а вот тут все несколько иначе, и интуиция уже шептала о том, что легкой ночи она не увидит еще очень и очень долго. Теперь нет причин убивать всех без разбору. Теперь важно убить единицы, причем так, чтобы остальным расхотелось покушаться на ее силу. Но в этом мире за ней не было никого, не было хотя бы маленького гнезда, тех, кому она могла бы верить, а про доверие не хотелось и думать. Доверие умерло вместе с Антуаном, а вступать в войну, имея вокруг только врагов, не хотелось. Это было бы совсем глупо.

Можно было бы переместить ее клан в новый мир, но так подводить своих детей она не желала. Подставлять их под клыки и колья только лишь потому, что она приняла дар Антуана? Нет, ее дети не заслужили такой судьбы, как, впрочем, и сотворенные другом не должны гибнуть за его решение покинуть материальный мир. Выхода она просто не находила. Ей не хотелось, до боли в клыках, не хотелось видеть смерти высших вампиров из-за нее. Как это не удивительно, но она не желала и смерти врагам. На миг ей показалось, что она ощущает в душе ту самую усталость, о которой говорил Антуан в свои последние минуты, но наваждение пропало, так же быстро, как и появилось, возвращая разум к холодному расчету.

Внезапно каблуки девушки стукнули о твердую поверхность, хотя раньше она шла по мягкой, чуть влажной от недавнего дождя земле. Рыжая удивленно моргнула, и только тут рассмотрела, что вышла к окраине небольшой деревни. Домов шестьдесят, не больше- в этом мире это считалось небольшим поселением. Она уже хотела обойти людей, когда порыв холодного ночного ветра принес за собой терпкий аромат крови и едкую вонь старого серебра, а еще она ощутила кровь себе подобных. Нет, там не было крови детей Антуана или ее, но там, несомненно, была кровь молодых низших вампов, ее было много и она была старая. От догадки лицо изменилось само, а глаза изменили форму. Вспышка ярости обожгла не хуже серебряного кола в руке. Охотники! Эти твари здесь! И их много!

Желание уничтожить всю деревню быстро пропало, а на его место встал азарт. Сколько уже она не убивала, используя только силу вампира, не касаясь магии? Тысячу лет? Две? Первородные вампиры настолько сильны, что не убивают без магии, она просто струится через поры и отравляет все вокруг, словно яд. Высшие и низшие вампы убивают телом, физической силой, но она уже давно не пробовала изобразить из себя обычную нежить. На губах заиграла улыбка. Рыжая спрятала голову под капюшоном и двинулась на запах.

Оказалось, толпа охотников, просто пила в трактире. Перед тем, как открыть дверь и войти, Марэна отвела глаза всем в зале, почему-то ей захотелось понаблюдать за охотниками. Она уже давно не охотилась так, как охотятся ее дети. Кровь доставалась ей легко и даже скучно, а сейчас нутро требовало игры в поддавки. Захотелось разыграть этих людишек. А еще не стоило упускать возможность проредить строй охотников этого мирка. Да, она планировала извести их всех позже, но видимо, придется пересмотреть детали плана и начать сегодня.