(1) После этого мальчик, настроив лиру в тон флейты, стал играть и петь. Хвалили все, а Хармид даже сказал:

—Однако, друзья, как Сократ сказал про вино, так, мне кажется, и это смешение красоты молодых людей и звуков усыпляет печали, но любовное вожделение будит.

(2) После этого Сократ опять взял слово:

—Как видно, они способны доставлять нам удовольствие, друзья; но мы, я уверен, считаем себя гораздо выше их; так не стыдно ли нам даже не попробовать беседами принести друг другу какую-нибудь пользу или радость?

После этого многие говорили:

—Так указывай нам ты, какие разговоры вести, чтоб лучше всего достигнуть этой цели.

(3) — В таком случае, — отвечал Сократ, — я с большим удовольствием принял бы от Каллия его обещание: именно, он сказал, что если мы будем у него обедать, то он покажет нам образчик своей учености.

—И покажу, — отвечал Каллий, — если и вы все представите, что кто знает хорошего.

—Никто не возражает тебе, — отвечал Сократ, — и не отказывается сообщить, какое знание он считает наиболее ценным.

(4) — Если так, — сказал Каллий, — скажу вам, что составляет главный предмет моей гордости: я думаю, что я обладаю способностью делать людей лучше.

—Чему же ты учишь? — спросил Антисфен. — Какому-нибудь ремеслу, или добродетели?

—Справедливость, не правда ли, — добродетель?

—Клянусь Зевсом, — отвечал Антисфен, — самая бесспорная: храбрость и мудрость иногда кажется вредной и друзьям и согражданам, а справедливость не имеет ничего общего с несправедливостью.

(5) — Так вот, — сказал Каллий, — когда и из вас каждый скажет, что у него есть полезного, тогда и я не откажусь назвать искусство, посредством которого я это делаю. Ты теперь, Никерат, говори, — продолжал он, — каким знанием ты гордишься.

—Отец мой, — сказал Никерат, — заботясь о том, чтоб из меня вышел хороший человек, заставил меня выучить все сочинения Гомера[318], и теперь я мог бы сказать наизусть всю «Илиаду» и «Одиссею».

(6) — А разве ты не знаешь того, — заметил Антисфен, — что и рапсоды[319] все знают эти поэмы?

—Как же мне не знать, — отвечал он, — когда я слушаю их чуть не каждый день?

—Так знаешь ли ты какой-нибудь род людской глупее рапсодов?

—Клянусь Зевсом, — отвечал Никерат, — мне кажется, не знаю.

—Разумеется, — заметил Сократ, — они не понимают сокровенного смысла[320]. Но ты переплатил много денег Стесимброту и Анаксимандру[321] и многим другим, так что ничего из того, что имеет большую ценность, не осталось тебе неизвестным.

(7) — А что ты, Критобул? — продолжал он. — Чем ты всего больше гордишься?

—Красотой, — отвечал он.

—Так можешь ли и ты сказать, — спросил Сократ, — что твоей красотой ты способен делать нас лучше?

—Если нет, то ясно, что я окажусь ни на что не годным человеком.

(8) — А ты что? — спросил он. — Чем ты гордишься, Антисфен?

—Богатством, — отвечал он.

Гермоген спросил, много ли у него денег. Антисфен поклялся, что у него ни обола[322].

—Но, может быть, у тебя много земли?

—Пожалуй, хватит, чтоб нашему Автолику посыпать себя пылью[323].

(9) — Надо будет и тебя послушать. А ты, Хармид, — сказал он, — чем гордишься?

—Я, наоборот, — отвечал он, — бедностью.

—Клянусь Зевсом, — заметил Сократ, — это — вещь приятная: ей не завидуют, из-за нее не ссорятся; не стережешь ее, — она цела; относишься к ней без внимания, — она становится сильнее.

(10) — А ты, Сократ, чем гордишься? — спросил Каллий.

Сократ, сделав очень важную мину, отвечал:

—Сводничеством.

Все засмеялись при этом.

А он сказал:

—Вы смеетесь, а я знаю, что мог бы очень много денег получать, если бы захотел пустить в ход свое искусство.

(11) — А ты, — сказал Ликон, — обращаясь к Филиппу, конечно, гордишься своим смехотворством?

—Да, и с бо́льшим правом, думаю, — отвечал он, — чем актер Каллиппид[324], который страшно важничает тем, что может многих доводить до слез.

(12) — Не скажешь ли и ты, Ликон, чем ты гордишься? — сказал Антисфен.

Ликон отвечал:

—Разве не знаете все вы, что своим сыном?

—А он, — спросил кто-то, — конечно, своей победой?

Автолик, покраснев, сказал:

—Клянусь Зевсом, нет.

(13) Когда все, обрадовавшись, что услышали его голос, устремили взоры на него, кто-то спросил его:

—А чем же, Автолик?

Он отвечал:

—Отцом.

И с этим словом прижался к нему.

Увидя это, Каллий сказал:

—Знаешь ли ты, Ликон, что ты богаче всех на свете?

—Клянусь Зевсом, — отвечал он, — этого я не знаю.

—Но разве ты не сознаешь того, что ты не взял бы всех сокровищ персидского царя за сына?

—Да, я попался на месте преступления, — отвечал он, — должно быть, я богаче всех на свете.

(14) — А ты, Гермоген, — спросил Никерат, — чем всего больше величаешься?

—Добродетелью и могуществом друзей, — отвечал он, — и тем, что такие особы заботятся обо мне.

Тут все обратили взоры на него, и многие при этом спросили, назовет ли он их. Он отвечал, что ничего против этого не имеет.