(1) Когда столы были унесены, гости совершили возлияние, пропели пеан[304]. В это время к ним на пир приходит один сиракузянин с хорошей флейтисткой, с танцовщицей, одной из таких, которые умеют выделывать удивительные штуки, и с мальчиком, очень красивым, превосходно игравшим на кифаре и танцевавшим. Их искусство он показывал как чудо и брал за это деньги. (2) Когда флейтистка поиграла им на флейте, а мальчик на кифаре и оба, по-видимому, доставили очень много удовольствия гостям, Сократ сказал:

—Клянусь Зевсом, Каллий, ты угощаешь нас в совершенстве! Мало того, что обед ты нам предложил безукоризненный: ты еще и зрению и слуху доставляешь величайшие наслаждения!

(3) Каллий отвечал:

—А что, если бы нам принесли еще душистого масла, чтобы нам угощаться благоуханием?

—Нет, не надо, — отвечал Сократ. — Как одно платье идет женщине, другое мужчине, так и запах один приличен мужчине, другой женщине. Ведь для мужчины, конечно, ни один мужчина не мажется душистым маслом; а женщинам, особенно новобрачным, как жене нашего Никерата и жене Критобула, на что еще душистое масло? От них самих им пахнет. А запах от масла, которое в гимнасиях, для женщин приятнее, чем от духов, если он есть, и желаннее, если его нет. (4) И от раба, и от свободного, если они намажутся душистым маслом, — от всякого сейчас же одинаково пахнет; а для запаха от трудов, достойных свободного человека, нужны предварительно благородные упражнения и много времени, чтоб этот запах был приятным и достойным свободного человека[305].

На это Ликон заметил:

—Так это, пожалуй, относится к молодым; а от нас, уже не занимающихся более гимнастическими упражнениями, чем должно пахнуть?

—Добродетелью, клянусь Зевсом, — отвечал Сократ.

—А где же взять эту мазь?

—Клянусь Зевсом, не у парфюмерных торговцев, — отвечал Сократ.

—Но где же?

—Феогнид[306] сказал:

(5) Тут Ликон сказал:

—Слышишь ты это, сынок?

—Да, клянусь Зевсом, — заметил Сократ, — и он это применяет на деле. Вот, например, ему хотелось быть победителем в панкратии…[307] И теперь он тоже подумает с тобою и, кого признает наиболее подходящим для выполнения этого, с тем и будет водить дружбу.

(6) Тут заговорили многие сразу. Один сказал:

—Так где же он найдет учителя этого?

Другой заметил, что этому даже и нельзя научить. Третий возразил, что и этому можно научиться ничуть не хуже, чем другому чему.

(7) Сократ сказал:

—Это вопрос спорный; отложим его на другое время. А теперь давайте заниматься тем, что перед нами находится. Вот, я вижу, стоит танцовщица, и ей приносят обручи.

(8) После этого другая девушка стала ей играть на флейте, а стоявший возле танцовщицы человек подавал ей обручи один за другим, всего до двенадцати. Она брала их и в то же время танцевала и бросала их вверх так, чтобы они вертелись, рассчитывая при этом, на какую высоту надо бросать их, чтобы схватывать в такт.

(9) По поводу этого Сократ сказал:

—Как многое другое, так и то, что делает эта девушка, друзья мои, показывает, что женская природа нисколько не ниже мужской, только ей не хватает силы и крепости. Поэтому, у кого из вас есть жена, тот пусть учит ее смело тем знаниям, которые он желал бы в ней видеть.

(10) Тут Антисфен сказал:

—Если таково твое мнение, Сократ, то как же ты не воспитываешь Ксантиппу[308], а живешь с женщиной, сварливее которой ни одной нет на свете, да, думаю, не было и не будет?

—Потому, — отвечал Сократ, — что и люди, желающие стать хорошими наездниками, как я вижу, берут себе лошадей не самых смирных, а горячих: они думают, что если сумеют укрощать таких, то легко справятся со всеми. Вот и я, желая быть в общении с людьми, взял ее себе в том убеждении, что если буду переносить ее, то мне легко будет иметь дело со всеми людьми.

И эти слова сказаны были, по-видимому, не без цели[309].

(11) После этого принесли круг, весь утыканный поставленными стоймя мечами. Между ними танцовщица стала бросаться кувырком и, кувыркаясь над ними, выпрыгивала так, что зрители боялись, как бы с ней чего не случилось. А она проделывала это смело и без вреда для себя.

(12) Тогда Сократ, обратившись к Антисфену, сказал:

—Кто это видит, думаю, не будет уже возражать против того, что и храбрости можно научить, — коль скоро она, хоть и женщина, так смело бросается на мечи.

(13) На это Антисфен отвечал:

—В таком случае и этому сиракузянину не будет ли лучше всего показать свою танцовщицу городу и объявить, что если афиняне станут платить ему, то он всех афинян сделает такими смелыми, что они пойдут прямо на копья?

(14) — Клянусь Зевсом, — сказал Филипп, — мне очень хотелось бы посмотреть, как наш народный вития, Писандр[310], будет учиться кувыркаться между мечами, когда он теперь из-за того, что не может выносить вида копья, не решается даже с другими участвовать в походах.

(15) После этого танцевал мальчик.

—Вы видели, — сказал Сократ, — что мальчик хоть и красив, но все-таки, выделывая танцевальные фигуры, кажется еще красивее, чем когда он стоит без движения?

—Ты, по-видимому, хочешь похвалить учителя танцев, — заметил Хармид.

(16) — Да, клянусь Зевсом, — отвечал Сократ, — ведь я сделал еще одно наблюдение, что при этом танце ни одна часть тела не оставалась бездеятельной: одновременно упражнялись и шея, и ноги, и руки; так и надо танцевать тому, кто хочет иметь тело легким. И мне, сиракузянин, прибавил Сократ, очень хотелось бы научиться у тебя этим фигурам.

—На что же они тебе нужны? — спросил тот.

—Буду танцевать, клянусь Зевсом.

(17) Тут все засмеялись.

Сократ с очень серьезным лицом сказал:

—Вы смеетесь надо мной. Не над тем ли, что я хочу гимнастическими упражнениями укрепить здоровье? Или что я хочу есть и спать с большей приятностью? Или что я стремлюсь не к таким упражнениям, от которых ноги толстеют, а плечи худеют, как у бегунов, и не к таким, от которых плечи толстеют, а ноги худеют, как у кулачных бойцов, а желаю работать всем телом, чтобы все его привести в равновесие? (18) Или вы над тем смеетесь, что мне не нужно будет искать партнера[311] и на старости лет раздеваться перед толпой, а довольно будет мне комнаты на семь лож[312], чтобы в ней вспотеть, как и теперь этому мальчику было довольно этого помещения, и что зимой я буду упражняться под крышей, а когда будет очень жарко — в тени? (19) Или вы тому смеетесь, что я хочу поуменьшить себе живот, который у меня не в меру велик? Или вы не знаете, что недавно утром вот этот самый Хармид застал меня за танцами?

—Да, клянусь Зевсом, — сказал Хармид, — сперва я было пришел в ужас, — испугался, не сошел ли ты с ума; а когда выслушал твои рассуждения вроде теперешних, то и сам по возвращении домой танцевать, правда, не стал, потому что никогда этому не учился, но руками стал жестикулировать[313]: это я умел.

(20) — Клянусь Зевсом, — заметил Филипп, — и в самом деле ноги у тебя как будто одного веса с плечами, так что, думается мне, если бы ты стал вешать перед рыночными смотрителями свой низ для сравнения с верхом, как хлебы, то тебя не оштрафовали бы[314].

Тут Каллий сказал:

—Когда ты вздумаешь учиться танцам, Сократ, приглашай одного меня: я буду твоим партнером и буду учиться вместе с тобою.

(21) — Ну-ка, — сказал Филипп, — пускай она[315] и мне поиграет; потанцую и я.

Он встал, прошелся на манер того, как танцевал мальчик и девушка. (22) Так как мальчика хвалили, что он, выделывая фигуры, кажется еще красивее, то Филипп прежде всего показал все части тела, которыми двигал, в еще более смешном виде, чем они были в естественном виде; а так как девушка, перегибаясь назад, изображала из себя колеса, то и он, наклоняясь вперед, пробовал изображать колеса. Наконец, так как мальчика хвалили, что он при танце доставляет упражнение всему телу, то и он велел флейтистке играть в более быстром ритме и двигал всеми частями тела, — и ногами, и руками, и головой.

(23) Когда наконец он утомился, то ложась сказал:

—Вот доказательство, друзья, что и мои танцы доставляют прекрасное упражнение: мне, по крайней мере, хочется пить; мальчик, налей-ка мне большую чашу.

—Клянусь Зевсом, — сказал Каллий, — и нам тоже: и нам захотелось пить от смеха над тобой.

(24) А Сократ заметил:

—Что касается питья, друзья, то и я вполне разделяю это мнение: ведь в самом деле вино, орошая душу, печали усыпляет, как мандрагора[316] людей, а веселость будит, как масло огонь. (25) Однако, мне кажется, с людьми на пиру бывает то же, что с растениями на земле; когда бог поит их сразу слишком обильно, то и они не могут стоять прямо, и ветерок не может продувать их; а когда они пьют, сколько им хочется, то они растут прямо, цветут и приносят плоды. (26) Так и мы, если нальем в себя сразу много питья, то скоро у нас и тело и ум откажутся служить; мы не в силах будем и вздохнуть, не то что говорить; а если эти молодцы будут нам почаще нацеживать по каплям маленькими бокальчиками, — скажу и я на манер Горгия[317], — тогда вино не заставит нас силой быть пьяными, а поможет прийти в более веселое настроение.

(27) С этим все согласились; а Филипп прибавил, что виночерпии должны брать пример с хороших возниц, — чтобы чаши у них быстрее проезжали круг. Виночерпии так и делали.