(1) Я попытаюсь рассказать также о том, как Сократ развивал в своих друзьях способность к диалектике. Сократ держался такого мнения: если кто знает, что такое данный предмет, то он может объяснить это и другим; а если не знает, то нисколько не удивительно, что он и сам ошибается и вводит в ошибку других. Ввиду этого он никогда не переставал заниматься с друзьями исследованием вопросов, что такое каждый предмет. Приводить все его определения понятий было бы делом обширным[256], поэтому я ограничусь лишь теми определениями, на которых надеюсь показать его метод исследования.

(2) Прежде всего он исследовал вопрос о благочестии приблизительно так.

—Скажи мне, Эвтидем, — спросил он, — что за вещь, по-твоему, благочестие.

—Прекрасная, клянусь Зевсом, — отвечал Эвтидем.

—Так, можешь ли ты сказать, что за человек — благочестивый?

—Мне кажется, — отвечал Эвтидем, — это тот, кто чтит богов.

—А можно ли чтить богов, как кому вздумается?

—Нет, есть законы, на основании которых должно чтить богов.

(3) — Следовательно, кто знает эти законы, может знать, как должно чтить богов?

—Думаю, что так, — отвечал Эвтидем.

—Следовательно, кто знает, как должно чтить богов, думает, что это должно делать не иначе, а именно так, как он знает?

—Конечно, не иначе, — отвечал Эвтидем.

—А чтит ли кто богов иначе, а не так, как, по его мнению, должно?

(4) — Думаю, что нет, — отвечал Эвтидем.

—Стало быть, кто знает постановления закона, касающиеся богов, тот будет чтить богов законным образом?

—Конечно.

—Следовательно, кто чтит их законным образом, чтит, как должно?

—Как же иначе?

—А кто чтит, как должно, тот благочестив?

—Конечно, — отвечал Эвтидем.

—Стало быть, правильно будет наше определение: кто знает постановления закона, касающиеся богов, тот благочестив?

—Мне, по крайней мере, кажется, что да, — отвечал Эвтидем.

(5) — А к людям относиться можно ли, как кому вздумается?

—Нет, и о людях есть постановления закона.

—Следовательно, люди, относящиеся друг к другу согласно с этими постановлениями, относятся, как должно?

—Как же иначе?

—Следовательно, кто относится к людям, как должно, относится правильно?

—Конечно, — отвечал Эвтидем.

—Следовательно, кто относится к людям правильно, правильно делает человеческие дела?

—Надо думать, что так, — отвечал Эвтидем.

—Следовательно, кто повинуется законам, тот делает справедливые дела?

—Конечно, — отвечал Эвтидем.

(6) — А знаешь ли ты, какие дела называются справедливыми? — спросил Сократ.

—Это те, которые повелевают законы.

—Стало быть, кто делает, что повелевают законы, тот делает справедливые дела и те, которые должно делать?

—Как же иначе?

—Следовательно, кто делает справедливые дела, тот справедлив?

—Думаю, что так, — отвечал Эвтидем.

—Так думаешь ли ты, что кто-нибудь повинуется законам, не зная, что законы повелевают?

—Не думаю, — отвечал Эвтидем.

—А думаешь ли ты, что кто-нибудь, зная, что должно делать, думает, что должно не делать этого?

—Не думаю, — отвечал Эвтидем.

—А знаешь ли ты, что кто-нибудь делает иное, а не то, что, по его мнению, должно делать?

—Нет, — отвечал Эвтидем.

—Стало быть, кто знает постановления закона, касающиеся людей, тот делает справедливые дела?

—Конечно, — отвечал Эвтидем.

—Следовательно, кто делает справедливые дела, тот справедлив?

—Кто же другой? — отвечал Эвтидем.

—Стало быть, мы сделаем в конце концов правильное определение, если определим, что справедлив тот, кто знает постановления законов, касающиеся людей?

—Мне кажется, что да, — отвечал Эвтидем.

(7) — А что нам сказать о мудрости? Что такое она? Скажи мне, как по-твоему, — мудрые мудры в том, что знают, или же есть люди, которые мудры в том, чего не знают?

—Очевидно, в том, что знают, — отвечал Эвтидем. — Как же можно быть мудрым в том, чего не знаешь?

—А мудрые мудры по причине знания?

—По какой же другой причине можно быть мудрым, как не по причине знания? — сказал Эвтидем.

—Думаешь ли ты, что мудрость есть нечто иное, а не то, благодаря чему люди мудры?

—Нет.

—Стало быть, мудрость есть знание?

—Мне кажется, что да.

—А как ты думаешь, человеку можно знать все, что есть на свете?

—Думаю, клянусь Зевсом, нельзя даже малой доли этого.

—Стало быть, человеку невозможно быть мудрым во всем?

—Клянусь Зевсом, конечно, нет.

—Стало быть, каждый мудр в том, что он знает?

—Мне кажется, что да.

(8) — Не следует ли нам, Эвтидем, таким же способом исследовать вопрос и о благе?

—Каким? — спросил Эвтидем.

—Как ты думаешь, всем полезно одно и то же?

—Нет.

—Не думаешь ли ты, что полезное одному иногда бывает вредно другому?

—Очень даже, — отвечал Эвтидем.

—А можешь ли ты назвать благом что-нибудь другое, а не полезное?

—Нет, — отвечал Эвтидем.

—Стало быть, полезное есть благо для того, кому оно полезно?

—Мне кажется, да, — отвечал Эвтидем.

(9) — А прекрасное можем ли мы определить как-нибудь иначе?[257] Или же есть на свете тело, сосуд или другой какой предмет, который ты называешь прекрасным, про который ты знаешь, что он прекрасен для всего?

—Клянусь Зевсом, нет, — отвечал Эвтидем.

—Так не прекрасно ли употреблять каждый предмет для того, для чего он полезен?

—Конечно, — отвечал Эвтидем.

—А бывает ли прекрасен предмет для чего-нибудь другого, кроме как для того, для чего его прекрасно употреблять?

—Ни для чего другого, — отвечал Эвтидем.

—Стало быть, полезное прекрасно для того, для чего оно полезно?

—Мне кажется, да, — отвечал Эвтидем.

(10) — А храбрость, Эвтидем, как ты думаешь, один из прекрасных предметов?

—Не прекрасный, а прекраснейший, — отвечал Эвтидем.

—Значит, по-твоему, храбрость — вещь полезная не для каких-нибудь ничтожных случаев?

—Клянусь Зевсом, наоборот, для самых важных.

—А как по-твоему, в страшных и опасных случаях полезно не знать их?

—Никоим образом, — отвечал Эвтидем.

—Значит, кто не боится в таких случаях, потому что не знает, что это такое, тот не храбрый?

—Клянусь Зевсом, нет: тогда многие сумасшедшие и трусы оказались бы храбрыми.

—А что скажешь о тех, кто боится даже нестрашного?

—Клянусь Зевсом, они еще менее храбры.

—Следовательно, того, кто хорош в страшных и опасных обстоятельствах, ты считаешь храбрым, а кто дурен — трусом?

—Конечно, — отвечал Эвтидем.

(11) — А хорошим при таких обстоятельствах ты считаешь кого другого, или того, кто может хорошо с ними справляться?

—Нет, именно такого, — отвечал Эвтидем.

—А дурным, значит, такого, который плохо с ними справляется?

—Кого же другого? — отвечал Эвтидем.

—А каждый справляется так, как, по его мнению, должно?

—Как же иначе? — отвечал Эвтидем.

—А кто не может хорошо справляться, знает, как должно справляться?

—Конечно, нет, — отвечал Эвтидем.

—Стало быть, кто знает, как должно справляться, тот и может?

—Да, только тот, — отвечал Эвтидем.

—А кто не делает ошибок, тот разве плохо справляется с такими обстоятельствами?

—Не думаю, — отвечал Эвтидем.

—Стало быть, кто дурно справляется, тот делает ошибки?

—Разумеется.

—Следовательно, кто умеет хорошо справляться со страшными и опасными обстоятельствами, тот храбр, а кто делает ошибки в таких случаях — трус?

—Мне кажется, да, — отвечал Эвтидем.

(12) Монархию и тиранию Сократ считал формами правления, но находил между ними разницу: правление при добровольном согласии народа и на основании законов республики он считал монархией[258], а правление против воли народа и не на основании законов, а по произволу правителя, — тиранией[259]. Где должностные лица выбираются из людей, исполняющих законы, такой государственный строй он считал аристократией; где на основании ценза — плутократией[260]; где из всех граждан — демократией.

(13) Если кто вступал с Сократом в спор, и, хотя не мог сказать ничего вразумительного, бездоказательно утверждал[261], что некто умнее, или искуснее в государственных делах, или храбрее и тому подобное, то Сократ обращал весь спор вспять, к основному положению, приблизительно так:

(14) — Ты утверждаешь, что тот, кого ты хвалишь, более достойный гражданин, чем тот, кого я хвалю?

—Да, я это утверждаю.

—Так, давай сперва рассмотрим вопрос, в чем состоят обязанности достойного гражданина.

—Хорошо, сделаем это.

—Так, при управлении финансами выше окажется тот, кто увеличивает доходы государства?

—Конечно.

—А на войне, — кто доставляет ему перевес над противниками?

—Как же иначе?

—А при дипломатических отношениях, — кто бывших врагов делает ему друзьями?

—Надо думать, что так.

—А при выступлении оратором в Народном собрании, — кто прекращает борьбу партий и водворяет согласие?

—Мне кажется, да.

При таком обращении спора к основному положению самому противнику истина становилась ясной.

(15) Когда Сократ сам рассматривал какой-нибудь вопрос в своей беседе, он исходил всегда от общепризнанных истин, видя в этом надежный метод исследования. Поэтому при всех своих рассуждениях ему удавалось гораздо больше, чем кому-либо другому из известных мне лиц, доводить слушателей до соглашения с ним. Да и Гомер, говорил Сократ, приписал Одиссею свойства «уверенного»[262] оратора ввиду его уменья в речах своих исходить из положений, принимаемых за истину всеми людьми.