(1) А теперь я расскажу, как Сократ развивал в друзьях своих способность к практической деятельности. Исходя из принципа, что для всякого, кто хочет чем-нибудь прославиться, обладание воздержностью — счастье, Сократ, прежде всего, сам являл собою окружающим его пример воздержности в такой степени, в какой ею не обладал никто на свете; затем, и беседами своими он старался направить друзей своих главным образом к воздержности. (2) Поэтому он и сам постоянно помнил о том, что способствует добродетели, и всем друзьям об этом напоминал. Мне известно, что однажды он вел такую беседу с Эвтидемом о воздержности.

—Скажи мне, Эвтидем, как ты думаешь, свобода — прекрасное, великое достояние как отдельного человека, так и целого государства?

—Как нельзя более, — отвечал Эвтидем.

(3) — Так вот кто находится под властью чувственных наслаждений и из-за них не может поступать наилучшим образом, тот, по-твоему, свободен?

—Никоим образом, — отвечал Эвтидем.

—Верно, ты находишь, что свобода состоит в том, чтоб поступать наилучшим образом, а потому наличие помех для того, чтобы поступать так, ты считаешь отсутствием свободы?

—Совершенно верно, — отвечал Эвтидем.

(4) — Значит, невоздержные люди кажутся тебе совершенно несвободными?

—Несомненно так, клянусь Зевсом.

—Как же ты думаешь, невоздержным только мешают поступать благородно, или еще заставляют поступать подло?

—Я думаю, их не в меньшей степени заставляют делать последнее, чем мешают делать первое.

(5) — Каковы же господа, по-твоему, которые мешают делать хорошее, а заставляют делать дурное?

—Самые скверные, какие только могут быть, клянусь Зевсом, — отвечал Эвтидем.

—А какое рабство, по-твоему, самое скверное?

—По-моему, рабство у самых скверных господ, — отвечал Эвтидем.

—Значит, невоздержные находятся в самом скверном рабстве?

—Мне думается, да, — отвечал Эвтидем.

(6) — Не находишь ли ты, что невоздержность отнимает у человека мудрость, это высшее благо, и ввергает его в противоположное состояние? Или, может быть, ты не думаешь, что она мешает человеку устремлять внимание на полезное и изучать это, отвлекая его к наслаждениям, и часто побуждает его отдавать предпочтение худшему перед лучшим, отнимая разум, хотя он понимает, что хорошо и что дурно?

(7) — Бывает это, — отвечал Эвтидем.

—А уменье властвовать собой кому так мало свойственно, как невоздержному? Ясно, что действия человека, властвующего собой, и невоздержного совершенно противоположны.

—Согласен и с этим, — отвечал Эвтидем.

—А для занятия каким-нибудь делом, как ты думаешь, есть ли бо́льшая помеха, чем невоздержность?

—Не думаю, — отвечал Эвтидем.

—А как ты думаешь, есть ли для человека что-нибудь хуже, чем то, что побуждает его отдавать предпочтение вредному перед полезным, склоняет его о вредном заботиться, а полезное оставлять без внимания и заставляет его делать противоположное тому, что делает человек, умеющий властвовать собой?

—Ничего нет, — отвечал Эвтидем.

(8) — А разве не очевидно, что воздержность является у человека причиной действий, противоположных действиям невоздержности?

—Конечно, — отвечал Эвтидем.

—А разве не очевидно, что и та причина противоположных действий есть что-то в высшей степени хорошее?

—Да, так должно быть, — отвечал Эвтидем.

—Из этого следует, Эвтидем, — сказал Сократ, — что воздержность есть что-то в высшей степени хорошее для человека?

—Следует, Сократ, — отвечал Эвтидем.

(9) — А приходило ли тебе когда в голову, Эвтидем, вот что?

—Что? — спросил Эвтидем.

—Что даже к наслаждениям, к которым только и ведет, по-видимому, людей невоздержность, на самом деле она не может привести, а, наоборот, воздержность доставляет больше всего радостей?

—Как же это? — спросил Эвтидем.

—Невоздержность не дозволяет терпеть ни голода, ни жажды, ни любовных томлений, ни бессонных ночей, а между тем, чрез это только и можно с удовольствием есть, пить, предаваться любви, с удовольствием отдыхать и спать, если подождать и потерпеть до той поры, когда все это станет приятным в самой высокой степени; таким образом, невоздержность мешает наслаждаться как следует самыми необходимыми удовольствиями, которые постоянно доступны человеку. Напротив, только одна воздержность дает человеку возможность терпеть названные сейчас неудобства, и одна только она дает ему возможность наслаждаться в этих случаях как следует[253].

—Совершенная правда, — отвечал Эвтидем.

(10) — Наконец, если нужно приобрести какие-нибудь полезные, благородные сведения и заниматься одной из таких наук, которые дают человеку возможность укрепить тело, хорошо вести хозяйство, приносить пользу друзьям и отечеству, одолеть врагов, — наук, от которых бывает не только польза, но и огромное удовольствие, то воздержные этими предметами занимаются и получают пользу и удовольствие, а невоздержные не имеют к ним ни малейшего отношения. Кому, в самом деле, все подобное чуждо в такой степени, как не им? Они поглощены стремлением к удовольствиям, которые даются без усилий, и не имеют возможности заниматься этими предметами.

(11) Тут Эвтидем сказал:

—Ты хочешь сказать, по-видимому, Сократ, что человеку, не могущему бороться с чувственными наслаждениями, совершенно чужда всякая добродетель?

—Да, Эвтидем, — отвечал Сократ, — чем же отличается человек невоздержный от животного самого неразумного? Кто не задается высокими целями, а гонится всеми способами только за наслаждениями, чем может тот отличаться от безрассудных скотов? Нет, только воздержные могут задаваться высокими целями и, разделяя в теории и на практике предметы по родам, хорошим отдавать предпочтение, а дурных избегать.

(12) Таким образом[254], говорил Сократ, люди становятся высоконравственными, очень счастливыми и весьма способными к диалектике. Да и слово «диалектика»[255], говорил он, произошло оттого, что люди, совещаясь в собраниях, разделяют предметы по родам. Поэтому надо стараться как можно лучше подготовиться к этому и усердно заниматься этим: таким путем люди становятся в высшей степени нравственными, способными к власти и искусными в диалектике.