Максим, имя твое сияет не меньше, чем доблесть,

И дарованье твое знатности рода под стать.

Я тебя почитал до последнего дня моей жизни

(Ибо разве не смерть — здешняя доля моя?).

5 Ты не покинул меня и в беде — а такая услуга

Даже между друзей редкостью стала в наш век.

Стыдно даже сказать, но правду молчаньем не скроешь:

Нынче в обычай вошло дружбу по пользе ценить.

«Выгода — прежде, а честь — потом», — толпа рассуждает;

10 Счастье, сменяясь бедой, дружбу сменяет враждой.

Трудно найти одного из тысячи, кто бы признался,

Что добродетель сама служит наградой себе.[414]

Добрая слава — и та без приплаты людей не волнует:

Стыдно честными быть, ежели нечего взять.

15 Все, что прибыльно, — мило: отнимешь надежду на прибыль —

Разом поймешь: никому дружба твоя не нужна.

Нужен только доход — тут никто ничего не упустит,

Каждый считает свое, жадные пальцы загнув.

Дружба, которая прежде божественным чтилась почетом,

20 Нынче пошла с торгов, словно продажная тварь.

Вот потому-то и кажется мне восхищенья достойно,

Что не коснулся тебя этот всеобщий порок.

Обыкновенно бывает любим лишь тот, кто удачлив, —

А прогреми только гром — все от беды наутек.

25 Так вот и я: немало имел я друзей, помогавших

В дни, как попутный мои ветер вздувал паруса;

А как сгустились дожди и вздыбились волны под ветром,

Я оказался один в море на зыбком челне.

Все притворились друзья, что даже со мной не знакомы,

30 Только два или три друга остались при мне.

Ты был первым из них: не товарищем был, а ведущим,

Ты не брал с них пример, а подавал им пример.

Ты, понимая, что я виноват лишь единым проступком,

Делал то, что велят честность и дружеский долг.

35 Ты полагал, что сама по себе добродетель желанна,

Даже если при ней внешних не видится благ.

Ты недостойным считал покинуть в несчастии друга,

Ты в злополучье моем дружбы меня не лишил.

Кто утопал, тому ты рукой поддержал подбородок,

40 Чтобы прозрачной волной не захлестнулось лицо.

Вспомни, как Эакид[415] посмертно почествовал друга, —

А у меня ли не жизнь хуже, чем бранная смерть?

За Пирифоем Тесей сошел к ахеронскому брегу —

Разве я дальше, чем он, от преисподней реки?

45 Был фокейский Пилад безумному в помощь Оресту —

Меньше ль безумен я сам, сделав, что сделано мной?

Будь же таким, как всегда: сравняйся со славными славой,

А оступившемуся доброю помощью стань.

Если ты точно таков, каким тебя знал я и знаю,

50 Если твердость души все такова, как была,

Встанешь и выстоишь ты против натиска бурной Фортуны,

И не сломить ей тебя, сколько она ни бушуй.

Чем она бьется сильней, тем сильнее твое противленье:

Так и губит судьба и выручает меня.

55 Милый юный мой друг, я тебя хорошо понимаю:

Стыдно вослед колесу легкой богини бежать.

Духом ты тверд, и правишь ты сам рулем и ветрилом,

Хоть и расшатан корабль и не на тех парусах.

Так расшатан корабль, что кажется, ждет его гибель:

60 Только силой твоей держится он на плаву.

Был твой праведный гнев поначалу не менее грозен,

Нежели вызванный мной в том, кого я оскорбил, —

Ибо ты сам говорил, скрепляя слова свои клятвой:

Вышнего Цезаря боль — это ведь боль и твоя.

65 Но, говорят, когда ты узнал о причинах несчастья,

Сам о поступке моем горько посетовал ты.

Тут-то и стало твое письмо для меня ободреньем —

Знаком, что может простить даже обиженный бог.

Так смягчила тебя моя давняя, верная дружба,

70 Ибо она началась раньше, чем был ты рожден,

Ибо не стал ты мне другом, а был ты мне другом с рожденья —

Я ведь тебя целовал и в колыбельные дни.

Смолоду был я привержен к достойному вашему дому,

И оттого на тебе — бремя приязни моей.

75 Сам отец твой, краса латинской витийственной речи,

Знатный родом своим, знатный и словом своим,

Первый меня побудил доверить молве мои песни —

Так дарованье мое в нем обрело вожака.

Брата спроси твоего — и он не сумеет припомнить,

80 Как и с чего началась преданность наша ему.

Ты мне, однако, всех ближе, и, что бы со мной ни случалось,

Дружба твоя мне была вечным источником сил.

Нас с тобою вдвоем видел остров Эталия-Ильва[416]

В час расставанья, когда слезы текли по щекам.

85 Ты меня спрашивал, точно ли прав принесший известье

О злополучье моем, злою твердимом молвой.

Я колебался в ответ, меж двух обретаясь сомнений,

В явном страхе не знал, «да» отвечать или «нет».

И, как растаявший снег под дыханием влажного Австра,

90 Капля за каплей текли слезы по скорбной щеке.

В памяти это храня и видя: простивши причину,

Можно и следственный грех тоже забвенью предать,

Ты благосклонно глядишь на старого друга в несчастье

И заживляешь мои раны заботой своей.

95 Если мне будет дано излить пред богами желанья,

Я за услуги твои тысячу раз помолюсь;

Если же будет дано твоим лишь молениям вторить,

Вспомню за Цезарем вслед я твою добрую мать,

Ибо я знаю: всегда, бросая на жертвенник ладан,

100 Прежде всего ты богов молишь о нем и о ней.