День рожденья моей госпожи привычного дара

Требует — так приступи к жертве священной, рука!

Может быть, так проводил когда-то и отпрыск Лаэрта[312]

День рожденья жены где-то у края земли.

5 Все наши беды забыв, пусть во благо язык мой вещает,

Хоть разучился, боюсь, молвить благие слова.

Плащ надену, какой лишь раз в году надеваю,

Пусть его белизна с долей моей не в ладу.

Надо зеленый алтарь сложить из свежего дерна,

10 Тихо горящий огонь пусть опояшет цветы.

Ладан подай мне, слуга, чтобы стало пламя пышнее,

И возлияний вино пусть на огне зашипит.

Славный рождения день, хоть я от нее и далеко,

Светлым сюда приходи, будь непохожим на мой!

15 Если моей госпоже суждена была горькая рана,

Пусть злоключений моих хватит с нее навсегда.

Пусть корабль, выше сил настрадавшийся в качках жестоких,

Ныне свой путь остальной морем спокойным пройдет.

Пусть веселится она на дом свой, на дочь, на отчизну —

20 Хватит того, что один радостей этих лишен.

Если любимый муж принес ей только несчастье,

Пусть у нее в остальном будет безоблачна жизнь.

Жить продолжай и люби — поневоле издали — мужа,

И да бегут чередой долгие годы твои,

25 Я бы к твоим прибавил свои, но боюсь, что при этом

Участь твою заразит, словно недугом, мой рок.

В жизни неверно ничто. Кто мог бы подумать, что ныне

Этот священный обряд буду меж гетов творить?

Но посмотри, как дымок, которым ладан курится,

30 Вдаль, к италийским краям, вправо отсюда летит[313].

Чувство, стало быть, есть в облачках, огнем порожденных, —

Мчатся недаром они от берегов твоих, Понт.

Так же недаром, когда всенародно жертвы приносят

Братьям[314], друг друга в бою братской сразившим рукой,

35 Сам с собой во вражде, как будто по их завещанью,

Черный на две струи делится дым над огнем.

Помню, я раньше считал невозможным подобное диво,

Баттов казался внук лживым свидетелем мне;

Ныне я верю всему: я вижу, как от Медведиц

40 Ты, разумный дымок, правишь к Авзонии путь.

Вот он, сияющий день! Когда б не настал он когда-то,

Я бы в горе моем праздника век не видал.

Доблесть в тот день родилась — героинь достойная доблесть:

Той, чей Эетион, той, чей Икарий отец.[315]

45 Честность явилась с тобой, благонравье, стыдливость и верность,

Только радость одна не родилась в этот день.

Вместо нее — и заботы, и труд, и удел, недостойный

Нравов таких, и тоска вдовья при муже живом.

Так, но доблесть души, закаленная опытом бедствий,

50 Случай снискать хвалу видит в несчастье любом.

Если бы храбрый Улисс не столько страдал, Пенелопа[316],

Женское счастье познав, славною стать не могла б.

Если бы муж с победой вошел в Эхионову крепость,

Вряд ли Евадну могли даже на родине знать.

55 И почему лишь одну из рожденных Пелием славят?

Только у этой одной был несчастливцем супруг.

Если бы первым другой ступил на берег троянский,

Про Лаодамию что повествовать бы могли?

Так же — но лучше бы так! — и твоя не узналась бы верность,

60 Если бы парус мой мчал ветер попутный всегда.

Вечные боги! И ты, чье место меж ними, о Цезарь, —

Но лишь когда превзойдешь старца пилосского[317] век, —

Не за себя я молю; винюсь, пострадал я за дело —

Сжальтесь над горем ее, нет за невинной вины.