Ты, кто одним родовит поименным перечнем предков,

Но благородством своим пращуров славу затмил,

В чьей душе воскрешен безупречности образ отцовский,

Чтобы она обрела новую силу в тебе,

5 В чьем дарованье опять ожило отца красноречье —

А ведь речистей, чем он, Форум не знал никого!

Имя я скрыл, но приметы твои указал — и невольно

Выдал тебя: обвиняй славу свою, не меня!

Изобличили тебя достоинства: знают их в Риме,

10 Знают, каков ты, — и тем я обелен от вины.

Думаю, в том, что тебе я отдал должное в песнях,

При справедливом таком принцепсе нету вреда:

Сам ведь отчизны отец[246] — кто его доступней и проще? —

Терпит, чтоб в наших стихах часто читали о нем.

15 Как тому помешать? Достоянье всеобщее Цезарь —

Общего блага и я долей владею, как все.

Силой своей дарованья певцов вдохновляет Юпитер,

Славу себе возглашать всем позволяет устам.

В Цезаре бога мы зрим, почитаем Юпитера богом —

20 Сразу примером двоих ты защитишься богов.

Хоть и не надо бы мне, на себя я приму обвиненье:

Ты-то не властен над тем, что я писал и пишу.

Пусть я с тобой говорю — не новый это проступок:

Я и до ссылки с тобой часто привык говорить.

25 Знай, за дружбу со мной не тебе обвинений бояться:

Кто ее начал, тому и угрожает вражда.

Твой отец — вот кого с юных лет почитал я всех больше,

Не помышляй же скрывать то, что известно и так.

Он дарованье мое хвалил (быть может, ты помнишь)

30 Больше, чем я заслужил даже на собственный взгляд,

Строки моих стихов читал он своими устами,

Чье красноречье ему общий снискало почет.

Значит, если в твой дом я принят — не ты был обманут:

Первый обманутый мной — тот, кто тебя породил.

35 Нет, не обманут он был, поверь: всю жизнь безупречны

Были поступки мои — кроме последних, увы!

Впрочем, вину, что сгубила меня, не сочтешь ты злодейством,

Если узнаешь, какой бедствия шли чередой.

Страх повредил мне тогда и оплошность — но больше оплошность…

40 Ах, позволь о моей участи не вспоминать!

Трогать не надо и вновь бередить незажившие раны:

Ведь и покой не успел их излечить до конца.

Пусть я кару несу по заслугам, но умысла злого

Нет в проступке моем: непреднамерен он был.

45 Это чувствует бог[247] — потому и жизнь сохранил мне

И достояньем[248] моим не дал другому владеть.

Лишь бы я жив был, а он, может быть, и этой положит

Ссылке конец, когда гнев временем будет смягчен.

Пусть лишь, молю, он теперь же велит мне уехать отсюда,

50 Если бессовестной нет дерзости в робкой мольбе.

Я лишь для ссылки хочу не такого сурового места,

Ближе к латинской земле, дальше от диких врагов.

Август откажет едва ль — велико его милосердье! —

Если его за меня кто-нибудь станет просить.

55 Не отпускают меня берега Евксинского Понта.

Древние звали его Понтом Аксинским[249] не зря:

Нет здесь тихих зыбей, умеренным поднятых ветром,

Тихих пристаней нет для иноземных судов.

Вкруг — племена, что в кровавых боях промышляют добычу,

60 Так что суша у нас вод вероломных страшней.

Если ты слышал о тех, что ликуют, людей убивая,

Знай: обитают они рядом, под той же звездой.

Близко места, где у тавров алтарь стрелоносной богини

Кровью кощунственных жертв часто бывал окроплен.

65 Память жива, что поблизости здесь было царство Фоанта[250]:

Мерзкое добрым, оно даже и злых не влекло.

Там в благодарность за то, что Диана ее подменила

Ланью, вершила любой внучка Пелопа[251] обряд.

После того как Орест, неизвестно, герой ли, злодей ли,

70 Яростью фурий гоним, в эти явился края,

Вместе с фокейцем[252], что стал примером истинной дружбы,

Ибо одна душа в двух обитала телах,

Вскоре оба в цепях к алтарю доставлены были,

Что перед дверью двойной храма кровавый стоял.

75 Смерти своей не боялся один и другой не боялся:

Видя, что гибель близка, каждый о друге скорбел.

Жрица стояла меж тем с обнаженным мечом, и повязкой[253]

Варварской были уже греков обвиты виски —

Но Ифигения вдруг узнала выговор брата:

80 Вместо удара клинком он получил поцелуй!

Тотчас богини кумир, ненавидевшей страшные жертвы,

В лучший край перенесть дева, ликуя, спешит.

С этой страной, что лежит у предела земли и откуда

Люди и боги бегут, я по соседству живу.

85 Близко от наших мест приносились кровавые жертвы,

Если уж «нашей» зовет варваров землю Назон.

О, если б милостив стал ко мне бог[254], если б ветер попутный,

Гнавший Ореста корабль, прочь и меня бы умчал!