Дружба у нас не была настолько тесной, что если б

Скрыл ты ее, упрекнуть мог я хоть в чем-то тебя.

Может быть даже, тесней и не стали бы узы меж нами,

Если бы мне в паруса ветер по-прежнему дул.

5 Но, когда пал я и все, испугавшись обвала, бежали,

Все повернулись спиной, дружбу забыли со мной,

Тела, небесным огнем опаленного, смел ты коснуться,

В дом, безнадежный для всех, собственной волей прийти,

Дать несчастному то, что из старых дали знакомцев

10 Двое иль трое, — хоть ты знал и недолго меня.

Видел смятенье я сам и в лице твоем, и во взгляде,

Влажные видел от слез щеки, бледнее моих.

Каждое слово твое окропляли соленые капли —

Их губами я пил, слухом впивая слова.

15 Тут на объятье тебе я впервые ответил объятьем,

Принял твой поцелуй вместе с рыданьем твоим.

Мой дорогой[181], и в разлуке меня защищаешь ты (имя

Ставить, ты знаешь, нельзя, — вот и пишу «дорогой»).

Признаки есть и еще твоей откровенной приязни —

20 Каждый из них навсегда в сердце моем я сберег.

Дай тебе бог, чтобы мог ты всегда защищать своих близких

И чтобы в меньшей беде должен был им помогать.

Если же спросишь, чем я, затерянный в этой пустыне,

Занят (наверное, ты этот вопрос задаешь), —

25 Слабой надеждою льщусь, что суровость могучего бога

Можно смягчить (отнимать эту надежду не смей!).

То ли напрасно я жду, то ли милости можно добиться —

Ты докажи, что ее можно добиться, молю.

Все красноречье свое собери для этого дела,

30 Дай мне узнать, что моя что-нибудь значит мольба.

Гнев тем легче смягчить, чем выше тот, кто разгневан,

Тронуть тем проще дух, чем благороднее он:

Доблестен лев — и довольно ему, если жертва простерта,

Враг повержен — и вмиг битве приходит конец.

35 Волк лишь да гнусный медведь умирающих долго терзают,

Или презреннее зверь, если найдется такой.

Что величавей найдешь, чем Ахилл[182] под стенами Трои?

Но не стерпел он, когда старец дарданский рыдал.

А милосердье вождя эмафийского миру явили

40 Пор и почетный обряд Дариевых похорон.

Иль, чтоб не смертных одних называть, свой гнев укротивших:

Бывший Юноне врагом сделался зятем ее.

Мне хотя бы затем на спасенье надеяться можно,

Что покарали меня не за пролитую кровь.

45 Я ведь на Цезаря жизнь и не мог никогда покушаться

В жажде весь мир погубить, ибо он Цезарем жив.

Я не сказал ничего, ничего болтовнею не выдал —

Лишний хмель у меня[183] лишних не выманил слов.

Видел я, да — но не знал, что увидел преступное дело,

50 Вся-то вина, что в тот миг были глаза у меня.

Нет, себя до конца обелять от вины я не вправе,

Но половина вины — только оплошность моя.

Значит, надежда есть, что добьешься ты хоть смягченья

Кары, что сам он в другом месте меня поселит.

55 О, если б мне эту весть принесла однажды Денница[184],

Вестница Солнца, ко мне светлых направив коней!