685 Надо теперь рассказать об изгнанье царя: по нему ведь

Назван шестой от конца месяца этого день.

Был последним царем над римским народом Тарквиний,

Несправедливым царем, мощным, однако, в бою.

Брал он одни города, другие вконец разорял он,

690 А чтобы Габии взять, не постыдился коварств.

Младший из трех сыновей, настоящий Гордого отпрыск,

Тихою ночью вошел в самую гущу врагов.

Те обнажили мечи. «Безоружного, молвил, убейте!

Братья желают того, да и Тарквиний-отец:

695 Бил он жестоко меня, бичами мне спину терзая…»

(Да, чтобы это сказать, он и удары стерпел!)

Месяц сиял. Мечи влагают воины в ножны

И под одеждой юнца видят следы от бичей.

Плачут и просят его идти вместе с ними сражаться;

700 С просьбой наивною их хитрый согласен юнец.

Всем доверье внушив, он друга к отцу посылает,

Чтобы ему показать к взятию Габиев путь.

Сад был внизу, где росли из посева душистые травы,

И орошал его ток тихо журчащей воды.

705 Тайное там получил Тарквиний от сына посланье

И поломал он жезлом верхние лилий цветы.

Только лишь вестник сказал, вернувшись, о лилиях сбитых

Сын: «Понимаю приказ отчий!» — сейчас же сказал.

Тотчас он перебил верховных начальников Габии,

710 И городская стена пала, лишившись вождей.

Тут (о ужас!) змея, посреди алтарей появившись,

Выползла и пожрала жертву с потухших огней.

Феба спросили, и вот прорицание было: «Кто первый

Мать поцелует, тому и победителем быть».

715 Бросились все к матерям, целовать их стали поспешно,

Веруя богу, но слов не понимая его.

Мудрый же Брут дурачком притворился,[394] чтоб невредимым

Козней твоих избежать, о кровожадный гордец!

Он распростерся ничком, мать-землю он тронул устами, —

720 Всем же казалось, что он просто, споткнувшись, упал.

Между тем окружать Ардею римляне стали,

Терпит осады она тяжкий и длительный гнет.

А пока время идет и враги выжидают и медлят,

В лагере игры идут, праздно скучают войска.

725 Юный царевич Тарквиний за стол и к вину собирает

Всех боевых друзей и обращается к ним:

«Други, пока нас томит затяжная война под Ардеей

И не дает отнести к отчим оружье богам,

Верно ль блюдутся, спрошу, наши брачные ложа? И правда ль

730 Дороги женам мужья, так же как жены мужьям?»

Каждый хвалит свою, разгораются страсти сильнее,

И распаляет вино и языки и сердца.

Тут поднимается тот, кто именем горд Коллатина.[395]

«Нечего тратить слова, верьте делам!» — говорит.

735 «Ночь еще не прошла: на коней! Поскачемте в город!»

Это по сердцу: своих все повзнуздали коней

И поскакали. Спешат достичь дворца поскорее;

Стражи вокруг никакой; входят они во дворец;

Вот перед ними невестка царя — с венками на шее,

740 Перед вином, во хмелю ночь коротает она.

После спешат к Лукреции в дом: ее видят за прялкой,

А на постели ее мягкая шерсть в коробах.

Там, при огне небольшом, свой урок выпрядали служанки,

И поощряла рабынь голосом нежным она:

745 «Девушки, девушки, надо скорей послать господину

Плащ, для которого шерсть нашей прядется рукой!

Что же там слышно у вас? Новостей ведь вы слышите больше:

Долго ли будет еще эта тянуться война?

Ты же ведь сдаться должна, Ардея: противишься лучшим,

750 Дерзкая! Нашим мужьям отдыха ты не даешь.

Только б вернулись они! Ведь мой-то не в меру отважен

И с обнаженным мечом мчит на любую беду.

Я без ума, я всегда обмираю, как только представлю

Битвы картину, дрожу, холодом скована грудь!»

755 Тут она, вся в слезах, натягивать бросила нитку

И опустила свое в складки подола лицо.

Все было в ней хорошо, хороши были скромные слезы

И красотою лицо не уступало душе.

«Брось волноваться, я здесь!» — супруг говорит; и, очнувшись,

760 К мужу на шею она бросилась, сладко припав.

Юный царевич меж тем, огнем безумья объятый,

Весь запылал и с ума чуть от любви не сошел.

Станом ее он пленен, белизной, золотою косою

И красотою ее, вовсе без всяких прикрас.

765 Мил ему голос ее и все, что ему недоступно,

И чем надежды его меньше, тем больше любовь.

Вот уж запел и петух, провозвестник зари и рассвета,

Вновь молодые спешат воины в битвенный стан.

Нет ее больше, но он все видит ее пред собою

770 И, вспоминая о ней, любит сильней и сильней:

«Вот она села, вот вижу убор ее, вижу за прялкой,

Вот без прически лежат косы на шее у ней,

Вижу я облик ее и слова ее ясно я слышу,

Вот ее взгляд, вот лицо, вот и улыбка ее».

775 Как утихает волна, утомившись от сильного ветра,

Но, только ветер затих, снова вспухает она,

Так, хотя нет перед ним любимого образа милой,

Все ж не стихает его к этому образу страсть.

Весь он горит, его грешной любви подгоняют стрекала:

780 Ложе невинное пусть сила иль хитрость возьмет!

«Спорен успешный исход; но будь что будет! — сказал он, —

Случай или же бог смелым подмога в делах.

Смелость и в Габии нас привела недавно!» Воскликнул

И, опоясавши меч, гонит вперед он коня.

785 В медью обитую дверь Коллатина юноша входит

В час, когда солнце уже было готово зайти.

Враг шагает, как друг. В покои вождя Коллатина

Гостеприимно его приняли: это родной.

Как ошибиться легко! Ничего не подозревая,

790 Бедная есть подает дома хозяйка врагу.

Ужин окончен: давно пора и о сне бы подумать.

Ночь наступила, нигде нет во всем доме огня.

Он поднялся, из ножен золоченых меч вынимает

И в почивальню твою, верная, входит, жена.

795 Ложа коснувшись, он к ней: «Лукреция, меч мой со мною.

Я — Тарквиния сын; слышишь ты эти слова?»

Та ни слова: ни сил у нее, ни голоса в горле

Нет никакого, и все мысли смешались в уме.

Но задрожала она, как дрожит позабытая в хлеве

800 Крошка овечка, коль к ней страшный склоняется волк.

Что же ей делать? Бороться? Жену всегда одолеют.

Крикнуть? Но меч у него тотчас же крик пресечет.

Или бежать? Но ее ведь груди ладонями сжаты,

Чуждая в первый раз к ним прикоснулась рука.

805 Враг влюбленный ее умоляет, клянется, грозит ей, —

Клятвы, угрозы, мольбы тронуть не могут ее.

«Борешься зря! — говорит он, — лишишься и чести и жизни.

Ложным свидетелем я мнимого буду греха:

Я уничтожу раба, с каким тебя будто застал я!»

810 Не устояла она, чести лишиться страшась.

Что ж, победитель, ты рад? Тебя победа погубит:

Ведь за одну только ночь царство погибло твое!

Вот уж и день: и она сидит, волоса распустивши,

Как над могильным костром сына сидит его мать.

815 Старого кличет отца, кличет мужа из ратного стана, —

Оба, не медля ничуть, поторопились прийти.

В горе увидев ее, спросили, по ком она плачет,

Чье погребенье? Каким горем она сражена?

Долго она молчит, от стыда закрывая одеждой

820 Очи; слезы ручьем, не иссякая, бегут.

Тут и отец и супруг утирают ей слезы и просят

Горе свое им открыть, плачут и в трепете ждут.

Трижды пыталась начать и трижды она умолкала.

Но наконец, опустив долу глаза, говорит:

825 «Видно, и этим обязана я Тарквинию горем?

Надо несчастной самой мне вам позор мой открыть?»

То, что смогла, рассказала она, но потом зарыдала,

И запылали ее чистые щеки стыдом.

Видя насилье над ней, ее муж и отец извиняют;

830 «Нет, — отвечает она, — нет извинения мне!»

Тотчас себе она в грудь кинжал сокровенный вонзила

И ниспроверглась в крови собственной к отчим ногам.

Но и в последний свой миг заботилась, чтобы пристойно

Рухнуть; и к чести была ей и кончина ее.

835 Вот и супруг и отец, невзирая на все предрассудки,

Кинулись к телу ее вместе, рыдая о ней.

Брут появляется. Вмиг свое позабывши притворство,

Из полумертвого он выхватил тела клинок

И, поднимая кинжал, благородною кровью омытый,

840 Им потрясает и так громко и грозно кричит:

«Этою кровью клянусь, святой и отважною кровью,

Этими Майями, мной чтимыми, как божество, —

Что и Тарквиний, и весь его выводок изгнаны будут.

Слишком долго уже доблесть свою я таил!»

845 Тут, хоть и лежа, она приоткрыла потухшие очи,

И, как и видели все, будто кивнула она.

На погребенье несут матрону с отвагою мужа,

Слышатся речи над ней, ненависть бурно растет.

Рана открыта ее. И Брут, созывая квиритов,

850 Громко кричит обо всех гнусных поступках царя.

Изгнан Тарквиний со всем потомством. Годичную консул

Власть получает: сей день днем был последним царей.