Наступила ночь, и вместе с ней на лес опустился такой холод, что Мэтью порадовался своему решению надеть толстое суконное пальто, фланелевый шарф и серый шерстяной картуз. Он пытался пустить свою лошадку Сьюви легким галопом, но слишком давить на нее не хотел — она и так славно шла весь день напролет. До таверны Беккетов оставалось всего ничего, а там его с кобылой ждет и еда, и отдых.

Бостонский почтовый тракт совершенно безлюден на таком расстоянии от города. Мэтью миновал несколько небольших поселений, в одном из которых остановился, чтобы напоить Сьюви и самому промочить горло из кожаной фляги, после чего сразу продолжил путь. На дороге ему один раз встретилась телега с бревнами, направлявшаяся в Нью-Йорк, пара рейсовых экипажей, ехавших в ту и другую стороны, и несколько одиноких путников, но в остальном дорога целиком была в его распоряжении.

Лес по обе стороны от нее выглядел так, будто Господь решил сбросить в одно место все самые корявые деревья, самые безобразные лабиринты из терновника, все плющи, свисающие зелеными бородами до земли, и непроходимые дебри, сошедшие со страниц Книги Бытия. Даже днем зрелище это было поистине устрашающее, а ночью все вокруг превратилось в черное на черном — пещерный мир. На небе светили звезды и половинка луны, однако свет их был подобен свету одинокой свечи в огромном черном, как эбеновое дерево, соборе. Хорошо хоть совы развлекали Мэтью своим уханьем; никаких индейцев, разбойников и диких зверей он пока, к счастью, не встретил.

Тут он уловил запах дыма. Сьюви одолела поворот и — о да! — справа они увидели маленький домик с желтыми окнами и двумя трубами на крыше, из которых шел дым. За домом стояли сарай и загон для скота, а сразу за ними начиналась беспросветная лесная темень. Мэтью быстро привязал Сьюви к коновязи у входа, снял с нее холщовый саквояж — внутри были два пистолета и все необходимое для стрельбы — и постучал в дверь, рассудив, что и в таверну не стоит вваливаться без спросу. Еще не хватало кого-нибудь напугать.

На стук вышел седобородый и седовласый хозяин дома в коричневых штанах, кремовой рубахе и с длинной глиняной трубкой во рту.

— Мистер Беккет? — осведомился Мэтью. Он прикинул, что ему лет под шестьдесят.

— Он самый. Входите, входите! Элла, у нас гость!

Мэтью поблагодарил хозяина и прошел прямо через опрятную гостиную к очагу, чтобы немного обогреться. Элла Беккет, тоже седовласая и примерно того же возраста, что и ее супруг, вышла к Мэтью, дружелюбно улыбнулась, сверкнула ясными голубыми глазами и повесила его пальто на крюк у входа.

— На север путь держите или на юг? — спросил Беккет.

— На север.

— Понятно. Да-да, грейтесь, пожалуйста. Рановато для таких холодов, но в прошлом году в это время уж и первый снежок выпал, так что тут никогда не угадаешь. — Он выглянул в окно и посмотрел на Сьюви. — О лошади мы позаботимся. Мы ж думали, у нас экипаж нынче ночью остановится, да, Элла? Но тут тоже не угадаешь. Может, сломались по дороге. Такое часто бывает, они ведь лошадей гонят так, что колеса прочь. Что пить будете? Кружечку глинтвейна?

— С превеликим удовольствием.

— Сейчас принесу, — сказала Элла. — У меня есть курятина с вареной репой и кукурузный хлеб. Сгодится?

— Еще как, спасибо.

Мэтью обнаружил себя в приятнейшей компании двух людей, которые были искренне рады услужить путнику. Он сообщил им свое имя и что едет он из Нью-Йорка — на север… На этом все. Конверт и карта лежали во внутреннем, застегнутом на пуговицу кармане сюртука — там они и должны оставаться вплоть до того момента, когда он увидит адресата.

Подали ужин. В очаге вежливо потрескивал камин, и Мэтью с удовольствием принялся за еду: Элла стряпала ничуть не хуже, чем Салли Алмонд. Пока он ел — или, скорее, пировал, такую щедрую порцию ему положили, — кто-то постучал в дверь, и Джоэл вышел. Мэтью думал, что это пассажиры рейсового экипажа наконец пожаловали, и был очень удивлен, когда хозяин таверны вернулся в компании двух индейских воинов, завернутых в шерстяные одеяла. Оба мельком взглянули на Мэтью, составляя впечатление, а затем Элла протянула одному из воинов большой каравай кукурузного хлеба в тряпице. Индеец одобрительно кивнул, и они без слов ушли. Джоэл вернулся за стол.

— Наши друзья-индейцы, — пояснил Джоэл. — До их деревни путь неблизкий, но ради Эллиного хлеба они готовы ехать даже в такую даль. А мы и рады им услужить.

— Я их угощаю бесплатно, — добавила Элла. — Иногда они приносят дичь и еще варят неплохое пиво — верней, Джоэлу нравится, а я разок попробовала — чуть глотку себе не сожгла, чистый огонь. — Она пожала плечами. — Приятно знать, что они хорошо к нам относятся.

Индейцы… разбойники… лесные звери, подумал Мэтью. Что ж, ладно хоть индейцев можно теперь не бояться.

— Вы назвали меня по имени, — сказал Джоэл, прикуривая трубку от свечи.

— Прошу прощения?

— Когда постучали, вы спросили, мистер Беккет ли я. Кто вам рассказал про нашу таверну?

— Эмм… Один путник, который, очевидно, тоже у вас останавливался.

— Да? И как его звать? Память у нас с Эллой хорошая.

Мэтью ненавидел сочинять, но что поделаешь?

— Я не запомнил его имени. Мы с ним встретились в городе, в таверне. — Поразительно, как легко дается ложь человеку, ее презирающему.

— Трубочку курите? А то у меня есть несколько в запасе, для гостей.

— Нет, сэр, но спасибо вам большое.

Джоэл какое-то время курил молча, а Элла предложила Мэтью добавки каждого кушанья — и он с великой радостью согласился.

— На север едете, значит? — спросил Джоэл. — Куда?

В Бостон, хотел было ответить Мэтью, но потом решил не завираться — уж очень дальний путь получается. Кроме того, что плохого, если эти двое узнают, куда он едет? Лишь бы про конверт не узнали. Только не про конверт.

— Да вот хочу кое-кого навестить, — ответил Мэтью, делая глоток превосходнейшего глинтвейна. — Ехать туда еще примерно один день. Как я понял, развилка тут неподалеку, в миле отсюда или около того?

Джоэл до сих пор сосредоточенно пыхтел трубкой, но тут остановился и медленно поднес ее к губам:

— Мэтью… если позволите… кого вы там навещать собрались?

Он думал ответить: «С меня взяли обещание никому не рассказывать», но опять-таки… что плохого, если эти двое узнают? Одно имя ничего им не даст.

— Господина по фамилии фон Айссен.

Джоэл мельком взглянул на жену и вновь уставился на молодого человека из Нью-Йорка:

— Если вам нужна дорога, что ведет к речному обрыву, а вам, я так понимаю, она и нужна… Никаких фон Айссенов там нет. Вы про дом Вайдена, может?

— Нет, мне… понимаете, мне сказали, что в конце этой дороги живет некий фон Айссен.

— Кто сказал?

Мэтью почудилось, что его затягивает трясина. Ответить? Или не надо?

— Его брат, — решил сказать он, чтобы не увязнуть окончательно в этом болоте.

— У Вайдена нет братьев. И вообще, он давным-давно помер. Еще когда у нас с Эллой была своя ферма на той самой дороге.

— А кто он… вернее, кем он был, этот Вайден?

— Николас Вайден, — ответила Элла, лицо у нее стало каменное, — сумасшедший голландец, у которого на родине было свое судоходное предприятие, — по крайней мере, так нам рассказывали. Потом он построил здесь дом — не дом, а чирей на лице земли — и вздумал наживаться на перевозках по реке, что текла внизу.

— Наживаться? Как?

— Перегородить реку огромной стеной из бревен, — пояснил Джоэл, — и взымать с судов деньги за проход. Стену можно опускать и поднимать при помощи цепей и блоков. Если кто откажется платить, он просто перекроет ему путь. Как мы поняли, он даже выписал из Голландии инженера, чтобы тот ему все построил.

— И он построил? — спросил Мэтью.

— Нет. Что-то пошло не так. Стряслась какая-то беда: этого инженера убило, а стена рухнула. Словом, теперь в тех местах под водой торчат обломки бревен и кораблям к дому больше не подойти. Пара грузовых судов из Нью-Йорка попробовали — и без днища остались.

— Хмм. — Мэтью нахмурился. — Говорите, Вайден умер?

— Много лет назад, когда у нас еще была ферма, — кивнула Элла. — Мимо проходили похоронные дроги, а потом телеги с мебелью. Теперь в том доме никто не живет.

— И уже давно, — добавил Джоэл, выдувая струю дыма под потолок. — Так что этот так называемый братец вас надул, Мэтью. Зачем, скажите на милость, вы попретесь по про́клятой дороге в дом покойника?

От потрясения Мэтью схватился, кажется, за то место сюртука, где изнутри был карман на пуговице. Точно он сказать не мог, потому что перед глазами у него потемнело (и вовсе не от глинтвейна). Он услышал собственный сдавленный голос:

— Про́клятая дорога?

— Так ее индейцы называют. — К потолку поднялся очередной завиток дыма. — Они по этой дороге не ходят — и не пойдут, даже если иных путей к кукурузному хлебу Эллы не останется. Мы на своей шкуре испытали…

— Джоэл! — Она накрыла его руку ладонью. Ее ясные голубые глаза вдруг затуманились, на них выступили слезы. — Не надо.

Он взглянул на нее и улыбнулся. Пожалуй, то была самая грустная, самая сокрушенная улыбка из всех, что Мэтью выпало несчастье увидеть в своей жизни. Он поерзал на месте, предчувствуя недоброе.

— Все хорошо, — сказал Джоэл супруге. — Правда. Дело-то давно было. Мы никому не рассказывали уже… много лет, верно? Надо рассказать этому юноше, иначе как его переубедишь? Он ведь все равно туда пойдет, просто чтобы самому убедиться. Да. Я считаю, мы должны рассказать.

Элла молча встала и принялась убирать со стола. Губы ее вытянулись в угрюмую тонкую черту, и лицо было столь же угрюмым и бледным.

— Вы не обязаны мне рассказывать, — выдавил Мэтью.

— Обязан. Глядишь, спасу вам жизнь — если вы из породы упрямых дураков. — Джоэл потянулся за кисетом из оленьей кожи и заново набил трубку. Закурив, он тихо сказал: — Итак, наша ферма. Стояла как раз на той самой дороге, в нескольких милях отсюда. Наш дом, втроем мы там жили. Элла, я и наш сынок, Уилл. Славный был парень. Семнадцать годков ему было, когда… Семнадцать годков, — повторил он и ненадолго умолк.

Тарелки громко звякнули в руках Эллы, когда она складывала их в лохань для мытья посуды, а из камина на прочные дубовые половицы с треском вылетело несколько искр.

— Случилось это как раз после смерти Вайдена, — продолжал Джоэл. — Ни с того ни с сего… кто-то повадился драть нашу скотину. По ночам. Вцеплялись в горло, так что кровищи было кругом!.. Из чащобы по ночам доносился жуткий вой. Волки, стало быть. Приходили к нам по ночам кормиться. Но… вот что странно. Я стал вести записи, отмечал, какую скотину и когда мы потеряли. Выходило, что звери эти нападали только раз в месяц. Ну как… они могли две-три ночи подряд приходить, а потом перерыв на целый месяц. Я посчитал, что они являются аккурат в полнолуние или за пару дней до и после. Возможно, они рыскали в округе по определенному маршруту, который приводил их к нашей ферме в одно и то же время. Как знать? Волк — зверь умный. Соображение имеет. Конечно, мы с Уиллом ходили в лес с мушкетами, хотели их отстрелять, но ни одного волка так и не увидали.

— Он был хороший парень, — вдруг сказала Элла, мывшая посуду спиной к ним. Мэтью не хотелось видеть ее лицо, ибо голос ее был полон муки. — Наш Уилл, — вздохнула она, словно ветер прошелестел над кладбищем.

Джоэл подался вперед. Его темно-карие глаза смотрели внимательно, напряженно — будто два ружейных дула.

— Я подсчитал, когда волки придут в следующий раз. Сказал Уиллу, что мы их подкараулим на пастбище. Мушкеты будем держать наготове, фонари прикроем, а как услышим, что кто-то приближается — скотина нам даст знать, — откроем фонари, прицелимся и застрелим окаянных. Итак, мы стали ждать. Просидели одну ночь, вторую. Волки не шли. Я уж решил, что они нас учуяли… учуяли наше присутствие. Но на третью ночь… Они же были голодные, понимаете? Не смогли удержаться.

— Прошу тебя, — тихо произнесла Элла, как бы умоляя мужа не продолжать.

— На третью ночь… Луна тогда начала убывать… животные подняли шум, забегали туда-сюда — встревожились, словом. И тут мы с Уиллом услыхали, как что-то врезалось в стену хлева ярдах в пятидесяти от нас. Внутри были лошадки, и они заржали. Что ж, рассудили мы, дверь-то заперта, волкам туда не пробраться. Но один из них — нет, не один, сразу несколько — начали с голодухи кидаться на стены. Уилл побежал к хлеву. Я крикнул ему, чтобы подождал, но бегал он резво. Фонарь, понятно, открыл, и в его свете я увидел… какие-то силуэты… очень крупные. Я увидел вспышку на конце его мушкета и услыхал выстрел, а потом — вой раненого зверя. Только он был не совсем звериный. Он был… я до сих пор не пойму.

Беккету пришлось замолчать. Он отложил трубку и провел рукой по лицу. Мэтью увидел, что она дрожит.

— Я увидел, как… что-то накинулось на него. Тварей было двое или трое. Фонарь Уилла упал. Я побежал к нему, и… как только я открыл свой фонарь… меня сшибло с ног. Будто пушечное ядро в меня попало, такой это был сильный удар. Я рухнул на землю ничком и выбил два зуба. Что-то огромное, тяжелое — очень тяжелое! — прыгнуло на меня и прижало к земле. Я чувствовал его когти на своих плечах. Мушкет… мушкет я выронил. И тут закричал мой сынок.

— Ох, — вырвалось у Эллы, которая стояла, не двигаясь, возле лохани.

— Я попытался встать, но не смог даже пошевелиться. А потом… я почуял дыхание этой твари на своем загривке, и, клянусь… Богом клянусь! — воскликнул Беккет. — Это создание издало такой звук… будто человеческий голос… Если у горы лезвий да мышц вообще может быть голос. Оно сказало: «Нет». Я отбивался как мог, но потом обнаружил, что моя правая рука — которой я стреляю — сломана. По сравнению с этой тварью, сидевшей на мне верхом, я был как пустой мешок. И мне пришлось слушать, как моего сына раздирают на куски. Слава Богу — слава Всемогущему! — он недолго мучился.

Вновь Беккет умолк, на сей раз в его глазах блестели слезы.

— Они задрали двух коров, — продолжил он, когда смог. — А моего мальчика… раскидали по всему пастбищу. Знаете, как это страшно… попасть в ночной кошмар и не мочь проснуться… Ты пытаешься, пытаешься, кричишь сквозь стиснутые зубы, но проснуться не можешь. Знаете, каково это? Я теперь знаю. — Он сделал глубокий, мучительный вдох. — Когда ко мне подбежала Элла, все было кончено. Она увидела, что эти твари сделали с Уиллом, — я не успел ее остановить. Потом еще недели две она молчала — ни слова не могла выдавить. Вот что мы пережили на той дороге, вот что она сотворила с нами… и с нашим мальчиком.

— Черт побери, — тихо произнес Мэтью, потрясенный этой историей до глубины души. — Господи, это ужасно!

— Да, — кивнул Беккет. — Эти твари… Они нас учуяли и попытались увести подальше от скота. Мне кажется… если бы Уилл не подстрелил одного, они бы его не тронули. Ведь и тот, что прижал меня к земле… Он мог прикончить меня в один миг, но не стал. Говорю же, они умные. Коварные. Но боже мой… когда им это угодно, они могут убивать, еще как могут. Словом… мы похоронили Уилла и бросили ферму. Думали переехать в Нью-Йорк, но наши знакомые как раз выставили на продажу эту таверну. Элла поначалу не хотела жить близко, но… Так я могу время от времени ходить на его могилу. Просто встаю рядышком и что-нибудь рассказываю. Но хожу я туда только днем и возвращаюсь всегда засветло. Живем мы сейчас хорошо. Нам нравится приносить пользу, помогать путникам, да и заработок достойный. В наших окнах всегда горит свет. Прости, Элла, — сказал он своей жене, которая по-прежнему стояла недвижно, — но я решил, что должен все рассказать этому юноше. — Он уставился на Мэтью красными глазами. — Дело было двадцать лет тому назад. Иногда мне кажется, что вчера. Вы меня понимаете?

— Да, конечно. Но… вы все время называли тех, кто на вас напал, тварями. Не волками.

— Потому что я точно не знаю, кто это был. Вот что еще… Я немножко научился по-индейски понимать. Один из тех, что к нам ходит, неплохо знает английский. Так вот, у индейцев слово «про́клятый» означает еще и «больной». Вот какая это дорога. Больная. Безумная. А если вы поедете в тот пустой дом на речном обрыве — засветло не доберетесь, точно вам говорю, даже если тронетесь в путь с первыми лучами солнца, — это будет поступок безумца. Или самоубийцы. Там никто не живет, но в полнолуние индейцы по-прежнему слышат вой из глубин леса. Те твари до сих пор там, хотя уж двадцать лет минуло. Теперь вы все знаете.

Мэтью потерял дар речи. Конверт в кармане вдруг показался ему тяжелым, как могильная плита. А монеты, что остались у него дома в кошеле, — не иначе как плата Харону?

— Женушка моя стряпает отменно, — сказал Беккет. К нему потихоньку возвращалась прежняя благожелательность. — Мэтью, давайте с вами присядем у камелька, и вы мне расскажете все как есть. Зачем вам понадобилось в тот дом?

— Не дом, а чирей на лице земли, — вставила Элла.

Сидя с Беккетом в приятном свете и тепле очага, Мэтью мучился совестью и чувством долга: ехать или не ехать? Рассказывать или не рассказывать?

— Я еду с поручением, — наконец произнес он. — Джентльмен, представившийся братом некоего фон Айссена, который якобы здесь живет, попросил доставить ему послание. Я не вправе рассказывать вам, что это за послание, и вообще открывать какие-либо подробности. Но одно скажу: письмо должно быть доставлено ночью.

Трубка заняла свое прежнее место во рту Беккета. Он вынул ее, выдул под потолок густое облако дыма, которое стало закручиваться в воздухе, потянулся к очагу и поворошил угли.

— Это смертный приговор, — сказал он. — Коли вы поедете к обрыву — живым не вернетесь.