Три приметы в облике ночного гостя привлекли внимание Мэтью Корбетта.

Во-первых… на джентльмене был ладно скроенный серый сюртук, сорочка с жабо и темно-синий галстух. Мэтью начал обращать внимание на подобные наряды с тех пор, как благодаря раскрытию дела о Королеве Бедлама сделался местной знаменитостью — таковой его объявила «Уховертка» — и заказал своему другу Ефрему Аулзу несколько превосходных сюртуков. Во-вторых… ногти на длинных пальцах сего джентльмена были заточены наподобие маленьких острых ножей и, несмотря на безупречный маникюр, едва заметно загибались внутрь. Мэтью решил, что лучше остерегаться этих когтей, а то как бы гость не задумал вцепиться ими во что-нибудь важное.

И в-третьих… вместе с джентльменом в молочный погреб Мэтью проник странный душок. Он таился под ароматом лимонного одеколона, которым гость весьма щедро умастился в тщетной попытке спрятать нежелательный запах. Он висел или, скорее, гнил в воздухе, пришло в голову Мэтью, потому как попахивало определенно тленом. Почему запах показался ему знакомым? Так, с ходу, не вспомнить. Разум его слегка осоловел, поскольку на часах было несколько минут двенадцатого: Мэтью как раз собирался задуть свечу и надеялся тут же погрузиться в крепкий сон, не омраченный образом кровавой карты профессора Фелла, которую он недавно получил.

— Весьма признателен, что вы согласились уделить мне время, юный господин, — сказал джентльмен, снимая темно-синюю треуголку. — Мне крайне неудобно беспокоить вас в столь поздний час, но, боюсь, моя проблема требует вашего немедленного внимания.

Мэтью просто кивнул. У джентльмена, помимо прочего, был странный акцент. Прусский? Только этого не хватало — влезть в авантюру очередного пруссака! Три свечи горели в подсвечниках, а на стене висел зажженный фонарь. В таком свете Мэтью без труда разглядел под бледным слоем пудры и румян, коими джентльмен предпочел покрыть свои щеки, костлявое остроносое лицо, а под белым париком — тонкие темные брови. Глаза казались почти такими же бледными, как пудра, но, вероятно, то был просто необычный оттенок серого.

— Позвольте спросить, — заговорил Мэтью, — раз уж час в самом деле столь поздний, не можем ли мы обсудить все завтра у меня в конторе? — Ему нравилось это говорить: у меня в конторе, моя контора. — Она находится в доме номер семь по…

— Адрес мне известен. Секретарь гостиницы «Док-хаус» рассказал, когда я спросил его, может ли кто-то решить мою проблему. Видите ли, я все ему объяснил. И он отправил меня к вам.

«Не совсем ко мне», — подумал Мэтью, слегка дернув уголком рта. Секретарь направил этого господина в дом Мармадьюка Григсби. Тот постучал в дверь, разбудил печатника — и вот вам пожалуйста, на пороге погреба стоит Берри Григсби в старой фланелевой ночной сорочке (октябрь 1702 года выдался холоднее обычного) и с фонарем в руке, а рядом — сей надушенный лимоном господин с когтями-саблями.

— К вам посетитель, — сказала Берри и украдкой скорчила недоуменную гримаску: кто, мол, он такой?!

Мэтью запоздало пожалел, что не подобрал с пола хотя бы туфлю: если это подручный профессора Фелла явился пролить кровь на кровавую карту, не мешало бы хватить его чем-нибудь по голове. Но опять-таки Мэтью слегка осоловел от книги, которую решил почитать на сон грядущий, — «Сто один шахматный дебют».

— Я вас оставлю, — сказала Берри. Разумеется, про карту она ничего не знала. И не должна была узнать. — Спокойной ночи, Мэтью.

— Приятных снов, — ответил он.

Джентльмен тенью проскользнул в погреб, снял треуголку и замер, ожидая, когда Мэтью наконец решится закрыть дверь (не держать же ее открытой всю ночь!).

Пора за работу. Пора доказать Великому и Могучему Сэру Хадсону Грейтхаусу, что Кэтрин Герральд — которая, если ветер был попутный, уже благополучно добралась до Англии — не напрасно назначила Мэтью «решателем проблем».

— Чем могу быть полезен? — спросил Мэтью.

— Я должен передать послание своему брату. Это жизненно важно, понимаете?

— Хорошо. Что ж, это легко устро…

— Не легко, — перебил его гость. — Прошу меня простить, я не представился. Меня зовут Карлис фон Айссен. А вы — Мэтью Корбетт, о котором я недавно прочел в местной газетенке. Иначе ее не назвать, — добавил он и вновь дернул уголком рта. — Мой брат живет не здесь, он… Позвольте, я покажу вам на карте.

Пока фон Айссен доставал из кармана сложенную бумагу, Мэтью подхватил ближайшую свечу и поднес ее ближе.

— Видите? — Бумагу развернули, и наманикюренная сабля указала на аккуратный рисунок. — Эту дорогу вы называете Бостонский почтовый тракт, а отсюда, если проехать много миль по тракту на север, отходит еще одна дорога. Ведет она к реке. Здесь, на берегу, и стоит дом моего брата.

— Поездка займет по меньшей мере два дня, — прикинул Мэтью. — Почему вы сами не можете передать брату послание?

— Увы, по долгу службы я вынужден в данный момент оставаться здесь.

— А чем вы занимаетесь?

— Транспортировкой ящиков, — ответил фон Айссен.

— А что в ящиках? — не мог не полюбопытствовать Мэтью.

Последовал короткий ответ:

— Другие ящики.

На короткий миг Мэтью показалось, что он наконец вспомнил, где слышал этот аромат — вернее, запашок, — но образ тотчас ускользнул.

— Послание нужно доставить как можно скорей, — продолжал фон Айссен, аккуратно складывая карту. — Это жизненно важно, — повторил он. — Я заплачу столько, сколько вы попросите.

Ох-хо! — подумал Мэтью. Пожалуй, ему подвернулось одно из первых настоящих «дел», которое не только позволит показать Грейтхаусу, на что Мэтью способен, но и денег принесет. Осмелится ли он попросить крупную сумму? О да.

— Десять фунтов, — сказал он.

— Хорошо, — ответил гость без малейшего промедления. — Деньги у меня с собой.

И вновь его рука нырнула в глубины сюртука и извлекла на свет божий черный кожаный кошель, а с ним — конверт, надежно запечатанный желтым сургучом. Гость протянул конверт «решателю проблем», который по-прежнему был в фланелевой ночной сорочке бежевого цвета. Мэтью принял конверт и стал наблюдать, как фон Айссен расстегивает кошель и считает монеты на иностранном языке… впрочем, то был не прусский, нет. Монеты — нежданное богатство — весело блеснули в свете свечи.

— Итак, — произнес фон Айссен, когда монеты легли на стол сверкающей горкой. — Вы должны учесть некоторые нюансы. — Его тон изменился… стал чуть надменным… будто хозяин теперь разговаривал со слугой. — Вы правильно установили, что дорога туда и обратно займет две ночи, если ехать достаточно быстро. Смею предположить, что с этим у вас трудностей не возникнет. Далее. В первую ночь вы остановитесь в таверне Джоэла Беккета и его жены. Выбора у вас нет, поскольку на дороге, ведущей к дому моего брата, других постоялых дворов не найдется.

Фон Айссен вдруг отвернулся от Мэтью и сделал полтора шага к новому окошку молочного погреба. Отперев ставни, он приоткрыл их и сквозь небольшую щель выглянул в ночь. Над его плечом Мэтью успел разглядеть на небе серебряную луну в третьей четверти, сиявшую подобно монете. В лесу, вероятно, он будет благодарен ей за свет, ибо к дому брата фон Айссена ведет отнюдь не самый проторенный путь.

— Я сожалею, что вынужден просить вас… настоятельно просить… выехать в такое время, — сказал фон Айссен, закрывая и запирая ставни. — Но, увы, дело…

— Жизненно важное, — закончил за него Мэтью. — Я понял. А что вы имеете в виду под «таким временем»?

— Это время месяца.

— Право, не понимаю, в чем тут может быть…

— Мне необходимо, чтобы вы доставили послание именно ночью, — решительно и властно перебил его гость. — И чтобы никто больше к нему не прикасался. Беккетам ничего не говорите. И вообще, держите язык за зубами. Послание отдайте лично в руки моему брату. Ночью. Вам это понятно, юный господин?

— Я понимаю, что послание не должно попасть в чужие руки, раз уж оно такое важное. Но почему именно ночью?

— Мой брат болен. Солнечный свет причиняет ему невыносимую боль. Любой дневной свет, если откровенно. Он может выходить из комнаты только в темное время суток.

— Вы тоже страдаете этим недугом? Поэтому не явились в мою контору утром?

Фон Айссен некоторое время молчал. Затем выдавил крошечную улыбку, от которой его рот на секунду стал походить на резаную рану.

— Да, я тоже болен. Это у нас семейное.

— Сожалею.

— Почему же? Вы ни в чем не виноваты. Но позвольте мне закончить. Вы покинете таверну Беккетов и свернете на дорогу, отмеченную на этой карте. До дома моего брата останется еще целый день пути. Добравшись до места, вы примете гостеприимное предложение моего брата и заночуете у него. Обратно выезжайте наутро. Все ясно?

— Яснее некуда. Благодарю.

— О, право, не за что. И еще… советую вам прихватить с собой пистолет. А лучше два. И будьте готовы открыть огонь.

Мэтью зачарованно смотрел на монеты. Последние слова фон Айссена заставили его оторвать взгляд от этой красоты.

— Что?!

— Вы меня слышали.

— В тех краях много индейцев?

— Индейцы. Разбойники. Лесные твари. Возьмите два пистолета. А лучше — три.

Мэтью проглотил вставший в горле ком и понадеялся, что фон Айссен этого не слышал.

— Знаете… пожалуй, с этой задачей лучше справится мой коллега, Хадсон Грейтхаус. — «А еще лучше — целый отряд», — подумал Мэтью. Ему было больно это признавать, но пришлось. — Я не вполне уверен, что мне такое по силам. Видите ли, опыта в подобных делах у меня не много…

— Изволите шутить! Потешаться надо мной! Я столько прочитал о вас в газетенке и столько слышал… Ни за что не поверю, что какой-то коллега может выполнить мое поручение лучше вас!

— Я мог бы попросить Грейтхауса составить мне компа… — Он умолк.

Нет. Ни в коем случае.

С тем же успехом можно попросить Грейтхауса до конца жизни называть его «лунным лучиком». И с должным на то основанием!

Перед отъездом в Англию Кэтрин Герральд сказала Мэтью, что уверена в его силах. Уверена, что он найдет выход из любого затруднительного положения. Разве не подобными делами оправдывают доверие людей? Доказывают, что чего-то стоят, — людям и в первую очередь самому себе?

Он вышел живым из поединка с медведем, с честью перенес последнее испытание — раскрыл тайну Королевы Бедлама, — так неужели его напугают индейцы и разбойники? Если да, то в глазах Хадсона Грейтхауса он навсегда останется неудачником. А уж в своих собственных глазах — тем более.

— Что ж, хорошо, — сказал он, беря себя в руки. — Прихвачу пару пистолетов. — Видимо, придется взять их в аренду и потратить на это часть денег, что лежат на столе перед ним.

— Вот и славно! Выезжайте не позже восьми утра. Если поспешите, то с наступлением темноты будете уже у Беккетов.

— Планирую выезжать в семь. Если мне, конечно, дадут выспаться.

— О! Да, конечно. Вам нужен отдых. — Фон Айссен осмотрелся. — Какое очаровательное жилище! Я и сам люблю небольшие помещения. — Он взглянул на Мэтью и больше уже не сводил с него глаз. — Никто, кроме моего брата, не должен заполучить этот конверт. Никто не должен знать, что вы едете с посланием. Вложите его лично в руки моему брату. Ночью. Понятно? Ночью!

— Вы повторили это много раз, — заметил Мэтью, — но я все понял с первого. Спасибо вам за доверие и разъяснения. Спокойной ночи.

Положив конверт и карту на стол рядом с монетами, фон Айссен щелкнул каблуками, слегка поклонился, водрузил треуголку на парик и отбыл.

Мэтью задул свечи. Рано утром он соберет небольшой саквояж и отправится на поиски двух пистолетов — у кого, интересно, можно взять их на время или арендовать? Вероятно, мистер Вайнкуп, хозяин конюшни, подскажет… На худой конец можно обратиться к Гарднеру Лиллехорну и взять пистолеты из городского арсенала — не бесплатно, конечно. Но тогда придется объяснять, зачем ему оружие, так что этот вариант — на самый крайний случай. Сообщать Хадсону о завтрашнем путешествии незачем; в конце концов, деньги, которые он обнаружит в конторском сундуке, все расскажут сами. Мэтью уже собирался тушить фонарь, как вдруг до него дошло, чем пахло от его гостя.

Мансардой ужасов Эштона Маккаггерса. Его чердаком, набитым костями, где воздух напоен могильным духом. Ароматом смерти, если уж на то пошло.

Мэтью поразмышлял об этом, не стал гасить фонарь, лег в постель и, сыграв в уме две партии в шахматы, наконец уснул.