Он поднял испуганный взгляд на морщинистое лицо с грозным носом, глубоко посаженными смоляными ямами глаз и рассеченной шрамом левой бровью.

— Добрый вечер, мистер Грейтхаус, — сказал Ефрем. — Не хотите ли к нам присоединиться?

— Нет, спасибо, мистер Аулз. Я просто мимо проходил. Поскольку мне теперь хорошо известны твои излюбленные места обитания, Мэтью, я знал, что найду тебя за… — он презрительно глянул на шахматную доску, — вот за этим занятием. Хотел тебе кое-что вручить. — Он кивнул на коробочку.

Мэтью взял ее в руки и потряс. Внутри что-то загремело.

— Что это?

— Подарок от миссис Герральд. Она его купила перед самым отъездом и просила подождать со вручением, посмотреть сперва, как ты раскроешь тайну той леди — миссис Суонскотт то бишь. Ну а я решил заодно глянуть, как ты справишься со вторым делом.

Мэтью кивнул. Он понятия не имел, что в коробочке, а вот второе дело он только что благополучно раскрыл — загадку «Клуба старых дев» и пропавших кокосовых пирогов. Участницы клуба на совместные деньги приобрели знаменитый «орех фараона» — кокос, — и лучшая стряпуха клуба Грэнни Фаркасон испекла из него два пирога. Она положила их на подоконник остывать и занялась другими делами, а через минуту глядь — пирогов уж нет. Сперва обвинили соседку, большую (во всех смыслах) любительницу печенья. След из крошек и прочих подсказок привел Мэтью к странствующему трубадуру, временно поселившемуся в тени мельницы на Уиндмилл-стрит: оказалось, его дрессированная обезьянка научилась снимать цепь и разгуливать по городу, пока хозяин спит. Зверек уже слопал один из похищенных пирогов, а несъеденный кусок второго спрятал в трухлявом бревне. Трубадур тут же организовал для дев бесплатное выступление и флиртовал напропалую, чем вынудил нескольких давних участниц пересмотреть свои обязательства перед клубом. Словом, эта история с деньгами, обезьянкой и двумя кокосовыми пирогами закончилась как нельзя более благополучно.

Не бог весть какая загадка, но все интереснее дела, над которым работал сейчас Грейтхаус: зажиточный хозяин верфи попросил его проследить за супругой, заведшей себе молодого любовника. Впрочем, работа есть работа, Грейтхаус ни на что не жаловался и заверил Мэтью, что скоро слава об их бюро разойдется по городу, дел станет больше, а сами дела будут интереснее.

— Можно открыть? — спросил его Мэтью.

— Да, но, думаю, миссис Герральд хотела, чтобы ты это сделал в одиночестве.

— Понимаю, — ответил Мэтью. На самом деле он не понимал, а сказал так из вежливости.

— Опять за свое, — проворчал Грейтхаус. — Вежливый ты наш.

— Открою дома, так и быть.

— И выспись хорошенько. — Хадсон окинул взглядом зал «Рыси», чересчур благообразный для его взрывного нрава. — Хотя в этом склепе особо не разгуляешься. — Он пошел к выходу, потом остановился и вернулся к столу. — Да… Мэтью. Я не привык разбрасываться комплиментами, но должен сказать, что наше бюро гордится тем, как ты справился с делом миссис Суонскотт. Я по-прежнему считаю, что риски были слишком высоки, но — да, ты утер мне нос.

— Это в мои намерения не входило.

— Ну и славно. Еще хочу заметить, что я написал Кэтрин подробнейший отчет по делу Масочника и Саймона Капелла. Можешь не сомневаться, она безотлагательно обсудит оные злодеяния с представителями закона Англии и всей Европы. В ближайшем будущем твое имя и трудовые заслуги войдут в мировую летопись славных дел. — Он ухмыльнулся. — Ну, как тебе мои напыщенные речи? Очень полезно владеть таким языком — чтобы деловые письма писать.

— Вам не идет.

— Ага, вот и я так думаю. Потому отныне все письма писать будешь ты. Если, конечно, нам не придется взять на работу секретаря, однако пока я такой необходимости не вижу. — Грейтхаус умолк, но удаляться не спешил. — Знаешь, у славы ведь две стороны, плохая и хорошая. Если кое-кто еще не обратил на тебя внимание, то скоро обязательно обратит.

— Я об этом думал, да.

— Просто предупреждаю.

— Предупрежден — значит вооружен, — ответил Мэтью.

— Во-во. Слушай… скоро мы с тобой начнем осваивать рукопашный бой. В конце этой недели, пожалуй.

— Ладно. — Не сказать чтобы Мэтью мечтал освоить сей навык. С кем тут драться — с дрессированными обезьянками? Но тут ему невольно вспомнился пруд с бордовыми портьерами. — Чем раньше — тем лучше.

— Советую заранее наведаться в аптеку и запастись мазью, — порекомендовал Грейтхаус. — От боли в мышцах и так далее. Мне тоже заодно купи. Спокойной ночи, господа, — попрощался он, а потом крикнул Мэтью с другого конца зала: — Не жги понапрасну свечи, лун… — Он осекся. — Лягте сегодня пораньше, мистер Корбетт.

И с этими словами он наконец отбыл.

Мэтью взял таинственную коробочку и встал из-за стола. Он пообещал Ефрему замолвить за него словечко перед Берри, глянул напоследок на шахматную западню и отправился домой.

Вечер был чудесный. На небе горели миллионы звезд, и прохладный ветерок предвещал наступление осени. Из ближайшего трактира доносились звуки скрипки и смех, на улицах было полно людей. Пройдя на восток по Краун-стрит и миновав перекресток со Смит-стрит, Мэтью увидел справа зеленый фонарь констебля; слева приближался еще один. По всей Смит-стрит на каждом углу были установлены деревянные фонарные столбы. Проект по освещению городских улиц еще не был завершен, но и самые маленькие свечки помогают развеивать тьму.

Чуть дальше по левую сторону улицы Мэтью увидел новенькую вывеску «Кофейни на Краун-стрит». Свет в окнах пока не горел, однако Роберт Деверик намеревался открыть свое заведение в течение месяца и обслуживать посетителей до поздней ночи. Он не подчинился родной матери (проявив тем самым поистине Персееву смелость) и вопреки ее воле решил остаться в Нью-Йорке. По-видимому, он захотел применить полученное образование в деле и открыл фирму по импорту кофе — вместе с неким молодым человеком, недавно приехавшим из Лондона, который придумал (ну надо же!) добавлять в кофе ароматизированные сливки. Мэтью от всей души желал Роберту успеха и надеялся однажды попробовать сей диковинный напиток.

Он шагал в сторону гавани. Повернув направо, к дому, он увидел, что к нему стремительной поступью приближается сама Полли Блоссом. На ней было пышное платье со множеством нижних юбок, шляпка с пером и белые перчатки, поверх которых сверкали многочисленные кольца. Она шла, опустив голову и чуть ссутулившись, как будто размышляла о своей роли в спасении преподобного Уэйда.

Мэтью приблизился к ней, коротко кивнул и, не останавливаясь, сказал:

— Добрый вечер, мадам.

Слишком поздно он разглядел длинные светлые кудри парика и лошадиное лицо под ними.

— Добрый вечер, сэр, — ответил лорд Корнбери.

Вслед за совершавшим вечерний моцион нью-йоркским губернатором летел громкий цокот высоких французских каблуков по английской мостовой.

Мэтью приложил неимоверное усилие воли, дабы не бросить ему вслед: «Отменные туфельки!»

Сделав еще несколько шагов вдоль гавани, он глотнул ночного воздуху и окинул взглядом дома, лавки, трактиры и сияющие фонари Нью-Йорка.

Ему вдруг пришло в голову, что подлинная Королева Бедлама — это город на острове между двух рек.

В этом городе, население коего вскорости составит более пяти тысяч человек, есть губернатор в юбке, священник, любящий проститутку, печатник, который лбом колет орехи, главный констебль, застреливший мальчика, судья — бывший чемпион по теннису, прачка, коллекционирующая чужие тайны, и судебный медик, коллекционирующий кости. Есть цирюльник, который держит у себя в заведении белку по кличке Камнеломка, портной, способный установить личность покойника по внутреннему карману его сюртука, и чернокожая великанша, готовая отложить в сторону лиру лишь затем, чтобы тебя придушить.

Если б городу можно было присваивать женские качества, каковые порой присваивают кораблям, то Мэтью сказал бы, что оная Королева Бедлама восседает царственно на своем троне и хранит тайны в золотом кубке. Она может улыбаться, когда ее подданные плачут, и рыдать, когда они смеются. Она видит все людские слабости, победы и трагедии, мудрость и безумие. Она играет в кости, пьет от души и порой пускает в ход кулаки.

Вот она, Королева Бедлама, перед ним, в синем, как ночь, платье, расшитом желтыми бриллиантами фонарей. Вот она, безмолвная в своей задумчивости и громко заявляющая о своих желаниях.

Вот она, на краю Нового Света.

Мэтью зашагал дальше.

Свое временное жилище он теперь считал домом. Да, в молочном погребе по-прежнему был земляной пол, но основную его часть закрывал превосходный темно-красный ковер. Уют создавали небольшой письменный стол, просторная книжная полка, куда еще поместилось бы немало книг, удобная кровать и хорошее, пусть и потрепанное кожаное кресло, которое для него раздобыл Григсби. На стене были крючки для одежды, а под ними помещалось овальное зеркало с умывальником и принадлежностями для бритья. Из-за этих удобств на полу совсем не осталось места — и мышке негде развернуться, — но, к счастью, в погребе не водились ни мыши, ни… еще чего не хватало… тараканы.

А недавно здесь появилось окно.

Сквозь открытые ставни и стекла Мэтью мог видеть гавань и кусочек залитой лунным светом реки, а днем — брюкеленские зеленые луга на другом берегу. Григсби согласился разместить в «Уховертке» бесплатные объявления для каменщика, плотника и стекольщика, а Мэтью частично оплатил их труд с первого гонорара, полученного за раскрытие дела миссис Суонскотт.

Да, пусть не роскошный особняк и не имение, но это его дом. Хоть и на время. Мэтью некогда было заниматься поисками другого жилища, да он и не мог пока себе этого позволить. Окно превратило погреб в настоящий дом. Теперь добавить бы крохотный камин, а то вряд ли зимой в этом летнем доме будет так же уютно и тепло.

Войдя к себе, Мэтью засветил две свечи на умывальнике у двери, затем одну на письменном столе и еще одну — на подоконнике, поскольку заметил свет в кухонном окне напротив.

Он снял сюртук, повесил его на крючок, расслабил галстух и сел в коричневое кожаное кресло у окна. Сорвал с коробочки белую ленту и уже хотел открыть подарок миссис Герральд, когда в дверь постучали.

— Секундочку!

До входа он добрался за три секунды. Положив коробочку на умывальник, он открыл дверь и увидел на пороге Берри Григсби.

Она держала в руке фонарь и была в просторном зеленом халате — готовилась ко сну, стало быть. Свет играл на ее аккуратно причесанных медных локонах, умытое лицо сияло румянцем, ясные голубые глаза сверкали. Под благотворным влиянием времени ее царапины, синяки и порезы почти исчезли, если не считать двух глубоких ран, заклеенных пластырями, однако ученикам школы на Гарден-стрит, где она с первого сентября работала помощницей директора Брауна, очень хотелось знать, с какого дерева она упала.

Целую неделю после случившегося Берри не разговаривала с Мэтью да и на вторую перемолвилась с ним лишь парой слов. Безусловно, он понимал, что девушка, пять часов бродившая по лесу с конским навозом на лице, имеет полное право обижаться на того, кто втянул ее в эту историю (хотя навоз-то она смыла в лесном озере примерно в миле от ворот имения). А фермер-голландец ван Хюллиг, не говоривший по-английски, в тот день определенно выучил слово «Помогите».

— Здравствуй, — жизнерадостно сказал Мэтью.

— Ага, — ответила Берри. — Я увидела твою свечу. — Она вручила ему кувшин.

— Спасибо.

Мэтью привык набирать себе перед сном кувшин воды из ближайшего колодца, а иногда — как сегодня — Берри делала это за него.

— Нам тебя не хватало за ужином.

— А. Ну да. Я встретился с другом — Ефрема Аулза помнишь?

— Это парень, который наступил…

— …На кошку, да. Нелепая история. Он пригласил меня поужинать, и я сразу после работы пошел в «Галоп».

— «После работы»! Какой ты деловой.

— Ну да. Это ведь мое дело. В общем, мы заигрались в шахматы и… ты меня поймешь: за рисованием время тоже летит незаметно, да ведь?

— Конечно.

— Ага. — Мэтью кивнул и потупился, не зная, куда деть глаза.

Берри тоже кивнула, а потом сказала:

— Чудесный вечер. — Лицо ее слегка помрачнело. — Ты как?

— Хорошо. Я…

— Мне просто показалось, что ты…

— Нет, все отлично, правда…

— …Чем-то взволнован…

— …Просто прекрасно!

— …Немного. Или нет?

— Я? Взволнован? Нет. Ну что ты. Ничего подобного. И ты права, вечер просто чудесный.

— Ну ладно, — сказала она.

— Спасибо за водичку! — Мэтью поднял кувшин и глупо улыбнулся: наверное, такой идиотской мины Берри в жизни не видала.

— Мэтью. — Она взяла его за плечо — за здоровое, разумеется.

— Послушай… — сказали они хором.

— Давай ты первая, — предложил Мэтью.

— Нет, лучше ты.

— Дамам принято уступать.

— Ну хорошо. — Берри подняла подбородок — плохой знак. — Поскольку ты согласился быть моим… как лучше сказать… наставником… и до сих пор неплохо справлялся с этой задачей, я хочу задать тебе вопрос. — Она умолкла; Мэтью ждал. Берри пожевала нижнюю губу, а потом посмотрела ему прямо в глаза. — Тут одно мероприятие намечается… в следующую пятницу. Вот я и подумала… не согласишься ли ты со мной пойти. В качестве наставника.

— Мероприятие? Хм… в следующую пятницу, говоришь?

— Да. Дедушка печатает афиши. Оно будет у Салли Алмонд.

— Понятно. У Салли Алмонд, значит. В следующую пятницу. — Он тоже пожевал нижнюю губу, чувствуя на себе пристальный взгляд Берри. — Я… я ведь совсем не танцую.

— А я и не говорила, что это танцы. Просто мероприятие. Пообщаемся с людьми. Вроде бы еще музыка будет. Но танцы? Не знаю. — Она склонила голову набок. — А почему ты не танцуешь?

— Да как-то не научился.

— Это нетрудно. Просто повторяй за остальными.

— Ага, скажи это моим ногам. — Он вздохнул. — Я не могу, Берри. Извини. Тем более в следующую пятницу. У меня… поездка намечается. С пятницы на субботу.

— Поездка? Куда?

— Пора навестить миссис Суонскотт.

— Понимаю. А в другой день нельзя?

— Других свободных дней у меня пока не предвидится. — Он опустил глаза, потом понял, что в этом жесте она без труда разглядит вранье, и тут же посмотрел на нее. — Правда.

— Правда?

— Да, работы очень много, — ответил Мэтью.

— Я расстроена, — призналась Берри, — но я, конечно, понимаю, что у тебя работа. Тогда вот что. Можно мне пойти одной? Пора обзаводиться друзьями своего возраста.

— А… ну да. И ведь есть еще… ну, Ефрем.

— Ефрем?

— Да, Ефрем. И между прочим, если ты так любишь танцевать… — Тут у него что-то встало поперек горла. Он понятия не имел, что именно, однако ощутил острую необходимость говорить дальше, чтобы не удавиться. — Мне случайным образом стало известно, что Ефрем состоит в клубе «Молодые львы», которые в ту же самую пятницу устраивают танцы в «Док-хаусе». В общем, вы с Ефремом… — опять странный приступ удушья, — могли бы сперва посетить твое мероприятие, а потом пойти на танцы. Как тебе такой расклад?

Берри недоуменно уставилась на Мэтью, а в следующий миг глаза ее загорелись, и она улыбнулась самой невинной улыбкой из возможных:

— Расклад просто прелесть! Но как же уговорить Ефрема меня сопровождать?

— Ты забыла, — ответил Мэтью. — Решать проблемы — моя профессия.

— Вот и славно. Тогда ты составишь мне компанию на следующем мероприятии, и — прошу, пожалуйста, умоляю! — позволь мне как-нибудь научить тебя танцевать.

— Скажу лишь, что позволю тебе попытаться. Как-нибудь.

— По рукам! — Она искательно смотрела ему в глаза. Что ж, пускай себе смотрит, только что же она ищет? Через минуту стало ясно, что искомого Берри так и не нашла. — А о чем ты хотел меня спросить?

— Ой, знаешь, у меня от усталости из головы все вылетело. Выходит, не такое уж и важное было дело.

— Ладно, может, потом вспомнишь.

— Наверняка, — согласился Мэтью.

— Что ж, спокойной ночи. Позавтракаем утром вместе?

— Определенно, — кивнул он.

Берри вышла за дверь и двинулась к дому. Мэтью проводил ее взглядом. В груди болело так, словно в сердце вонзили шпагу, — по крайней мере, так казалось. Но почему? Они с Берри всего лишь друзья. Просто друзья, и только.

Она обернулась.

— Мэтью? — обеспокоенно спросила она. — У тебя точно все хорошо?

— Конечно, — ответил он, усилием воли не позволив голосу дрогнуть. — Просто замечательно!

— Это я так, на всякий случай спрашиваю… Спокойной ночи и приятных снов.

— И тебе, — ответил он и проследил, как Берри вошла в дом. А потом заперла дверь.

Мэтью взял коробочку, сел обратно в кожаное кресло у окна и открыл ее.

Внутри оказался предмет около восьми дюймов длиной, завернутый в синий бархат. К нему прилагалось письмо.

Мэтью,

в бюро «Герральд» есть добрая, проверенная временем традиция. Придумал ее Ричард, а я решила поддержать. Если вы это читаете, значит вы успешно прошли первое испытание — распутали первое дело из трех порученных. Рада видеть вас в наших рядах — теперь вы не младший, а полноправный сотрудник бюро, в распоряжении которого — все уважение и сила, заключенные в имени моего мужа. С этим именем и выдающимися способностями, каковыми вы, бесспорно, обладаете, перед вами откроются такие двери, о существовании которых вы даже не догадывались. Примите же этот подарок — символ моей безраздельной веры в ваши силы, — который поможет вам яснее взглянуть на мир.

С уважением и восхищением,

Он развернул синий бархат и обнаружил под ним лупу. Хрустальная прозрачность увеличительного стекла сразу напомнила Мэтью о целях миссис Герральд, а рукоять из шероховатого дерева вынудила вспомнить о завтрашнем уроке фехтования с Хадсоном Грейтхаусом. Также перед глазами возник образ из детства — кусочек оконного стекла, подаренный ему престарелым директором Стаунтоном. Именно Стаунтон привел Мэтью в приют и обучил чудесам чтения и познания, а также самоконтроля и саморазвития. Удивительно. И в детстве, и сейчас ему подарили ясный взгляд на мир.

Пришло время сна, однако у Мэтью оставалось еще одно дело.

Он встал, подошел к письменному столу и открыл верхний ящик. Оттуда он извлек белую карточку с кровавым отпечатком, которую кто-то сунул ему под дверь три дня назад, — в простом белом конверте с красной сургучной печатью.

Мэтью сел в кресло и повертел ее в руках.

Конверт совершенно точно был не из лавки мистера Эллери — туда Мэтью отправился первым делом, — да и сама карточка едва ли была приобретена в местной канцелярской лавке (конечно, ее он никому не показывал).

Простая изящная карточка с единственным кровавым отпечатком посередине.

Угроза расправы.

Рано или поздно с ним расправятся: через неделю, через месяц, через год или через десять лет…

Профессор Фелл ничего не забывает.

Мэтью все вертел карточку в руках. Такая мелочь. Сущая пустяковина.

Главный вопрос: кто подсунул ее под дверь? Если не сам профессор, то кто-то, действующий от его имени. Ставленник, названый сын? Дочь?

Мэтью понял, что именно искала Берри на его лице и не нашла — потому что он очень хорошо это спрятал. Она не должна догадаться. Никогда. Если профессор узнает, что ему кто-то дорог… по-настоящему дорог… тогда им обоим конец, ведь душу убить так же легко, как и тело. Кэтрин Герральд убедилась в том на собственном опыте.

Берри была на грани смерти в имении Капелла. Больше Мэтью этого не допустит. Он никогда с нею не сблизится. Они будут друзьями — и только.

И только.

Мэтью взял лупу и поднес карточку к свету, чтобы лучше рассмотреть отпечаток.

Интересно, если сравнить его с отпечатком на карточке судьи Пауэрса, они окажутся одинаковыми? Нет, этот крест нести только ему. Судья давно в Каролине, с женой Джудит и сыном Роджером, — обживаются в городке рядом с табачной плантацией лорда Кента, где Натаниел будет работать вместе со старшим братом Даремом. Благослови и храни Бог этого славного человека…

Однако профессор Фелл — беспощадный убийца — ничего не забывает.

Мэтью поднес лупу к отпечатку пальца и прищурился.

Как этот рисунок похож на лабиринт! На сеть улиц и переулков незнакомого города, что обрываются или ведут дальше, змеятся, петляют и вдруг заводят в тупик, перерезанные чертой.

Через увеличительное стекло Мэтью заглядывал все глубже в лабиринт.

Все глубже и глубже — в самое сердце.