Солнце вставало и садилось. Луна ходила по небу, меняя форму от ночи к ночи. Воды приливали к берегам, а потом отливали. Лето закончилось, настал сентябрь.

Мэтью взглянул на часы. Уже больше девяти часов вечера. Пора домой, а то завтра с утра нужно заняться отчетом по делу, а после обеда — два часа фехтовать с Хадсоном Грейтхаусом. Занятие не из приятных, однако Мэтью на своей шкуре узнал, какое огромное значение в их деле имеет такой опыт.

— Твой ход.

— Да-да, знаю. — Мэтью взял кружку и неспешно глотнул сидра — пускай Ефрем Аулз еще немного подождет.

Битва, разыгравшаяся на стоявшей перед ними шахматной доске, была классическим примером того, какие потери могут потерпеть войска, когда два равных по силе соперника отбрасывают приличия и принимаются рубить врагов направо и налево. У Мэтью, игравшего белыми, остались два коня, две ладьи и шесть пешек, готовых ринуться в бой и одержать победу в этой войне. Черная армия Ефрема состояла из слона, коня, двух ладей и шести пешек. Король его стоял на d7, а король Мэтью забился в угол на h1. Сам он не торопясь потягивал сидр, ибо ему совсем не нравилось, к чему все идет.

— Очевидный же ход, — буркнул Ефрем.

— Ну, как сказать, — усомнился Мэтью.

Ладья соперника на h8 в любом случае съела бы его пешку на h3 — защитить беднягу было некому. Что ж, ходить как-то надо. Мэтью передвинул ладью с a1 на e1 — и тут же его беззащитная пешка пала жертвой вражеской ладьи. Теперь пешек у него было пять.

Они сидели в «Рыси да галопе» при свете ламп. Мэтью принял приглашение Ефрема поужинать вместе и уже с удовольствием подкрепился запеченной рыбой, жареным картофелем со стручковой фасолью и парой кружек восхитительно терпкого сидра. В последнее время он старался не злоупотреблять алкоголем в трактирах, особенно вином из недавно открытых бочек, однако понимал, что это не дело — всю жизнь думать, будто следующий глоток чего бы то ни было может закончиться смертельным отравлением белладонной. Впрочем, вытряхнуть из головы эту мысль было непросто.

Он сделал ход второй ладьей, и Ефрем без промедления взял его белого коня на h2.

«Ах ты черт!» — подумал Мэтью. Видно, ему в самом деле пора домой. Они с Ефремом уже сыграли две партии. В первой победил Мэтью — совершив ложный выпад по центру и тут же атаковав справа, вторая закончилась патом, а эта, последняя, явно не сулила ему ничего хорошего. Ефрем играл все лучше и лучше. Но опять-таки и Мэтью все лучше орудовал шпагой. Какая будет досада, если он освоит фехтование и разучится играть в шахматы!

Нет, не сегодня, друг Ефрем! Мэтью взял вражескую ладью королем и начал потихоньку выбираться из западни, которую ему подстроили черный конь и оставшаяся ладья. Не сегодня!

Надо сказать, сосредоточиться на игре мешало сразу несколько неотступных мыслей.

На здоровье он, к счастью, не жаловался. Все пластыри и повязки были сняты, за исключением одной под левым глазом и второй на левом плече. От него по-прежнему разило окопником и чесноком, но к этому времени все уже знали, в чем дело, и привыкли.

А покоя ему не давали недавние убийства Джоплина Полларда и Саймона Капелла.

Две недели назад в больнице на Кинг-стрит были убиты два пациента. Капелл восстанавливался там после жестоких побоев, изрядно изменивших ему черты лица. В раны проникла инфекция, больного начало лихорадить, и он хранил полное молчание в ответ на все вопросы, задаваемые главным констеблем Лиллехорном. Такое же молчание хранил Джоплин Поллард с переломанными коленями. Всякий раз, когда доктор Вандерброкен или доктор Эдмондс пытались его осмотреть, от боли он вынужден был впиваться зубами в палку. Если он и выживет, считали врачи, до самой смерти на виселице его придется возить повсюду на тележке.

Поскольку Поллард и Капелл были единственными пациентами так называемой «палаты для заключенных», отделенной от остальных двумя дверями и множеством замков, и оба находились под действием одурманивающих медикаментов, чтобы хотя бы иногда спать, ушли они относительно тихо — и оттого смерть их казалась еще более зловещей. Утром тела обнаружил первый прибывший на работу сотрудник больницы, молодой уроженец Нью-Йорка, известный внимательным и добрым отношением к пациентам. Из отчетов Эштона Маккаггерса Мэтью узнал, что смерть обоих пациентов произошла между двумя и тремя часами утра, а орудием убийства в обоих случаях оказался длинный тонкий клинок, проникший в мозг через правую глазницу. Следов взлома практически не было — лишь пара едва заметных царапин на двери.

Вышеупомянутые обстоятельства особенно встревожили Мэтью. Ладно, пускай Капелл и Поллард избежали петли и унесли знания о профессоре Фелле к демонам… Пес с ними. Самое неприятное — среди задержанных в имении Капелла юношей не оказалось мистера Рипли.

Черный конь изготовился к нападению.

— Слишком просто, — сказал Мэтью, походив королем.

— Да, — ответил Ефрем, постучав себя по подбородку. Карие глаза его казались неестественно большими за круглыми стеклами очков. — Наверное.

Слышал Мэтью и иные зловещие голоса из темноты. Профессор Фелл явно умел добиваться от подчиненных верности: Лоуренс Эванс после задержания как язык проглотил. Просто сидел у себя в камере с благостным выражением лица и не издавал ни звука. Быть может, он сознавал, что отправится на тот свет задолго до оглашения приговора? Если так, он хорошо приготовился к предстоящему странствию.

Бромфилд и Карвер были просто грубой силой — они лишь исполняли приказы и ничего не знали. Впрочем, как и запуганные до полусмерти голландки-кухарки, искренне считавшие, что принимают участие в некоей экспериментальной учебной программе. Чарити Леклер, занимавшая койку в женском отделении больницы на Кинг-стрит, то шла на поправку, то снова плохела. Казалось бы, уж она-то из мести могла бы и выболтать пару секретов, но весь ее бессвязный лепет был о том, как Лоуренс Эванс забрал ее из лондонского борделя в 1696 году, отмыл и приодел, а затем, опоив каким-то зельем, принудил удовлетворять похотливых и жестоких — да, жестоких! — юных преступников, коих в имении было неимоверное количество — хватило бы на два Нью-Йорка и еще осталось бы. Все изуверства она описала в мельчайших подробностях. Мэтью обратил внимание, что Лиллехорн и Байнс слушали ее показания очень внимательно, а писарь сломал два пера. Увы, хоть мисс Леклер и оказалась дамой весьма крепкой (особенно учитывая, как основательно ее проткнули в последний раз), никакой пользы помимо дара возбуждать умы и чресла от нее не было.

Ефрем поднял над доской вторую ладью и со вздохом ее передвинул — как будто без всякого коварного умысла. Мэтью увидел, где его ладья окажется через два хода, и предусмотрительно убрал короля.

Так, опять ему приходится исключительно защищаться. Нехорошо это, учит Грейтхаус.

Были у Мэтью и другие тревоги. В ходе облавы в имении Капелла задержали двоих мужчин — одному за сорок, другому под шестьдесят, — явно работавших там учителями. Тот, что помоложе, сознался, что умеет шантажировать — «коров доить», как он это назвал, — и знает множество методов вымогательства. Мужчина постарше оказался финансистом, и единственным его преступлением был дар вести столь пространные речи об иностранных валютах, обменных курсах и состоянии международного рынка свиных потрохов и редких драгоценных камней, что допрашивающим захотелось заткнуть ему рот горячей кочергой. Оба признались, что не раз видели, как провинившихся юношей убивают и хоронят на кладбище, которое они готовы были показать Лиллехорну, однако история их найма оказалась до того сложной, что распутать сию паутину можно было лишь одним способом — нанеся визит в Лондон и погрузившись в его преступный мир, да и то не факт.

Беда же заключалась в том, что Мэтью видел в имении не двоих, а минимум четырех людей, которых принял за «учителей». Третьего мужчины и женщины с синим зонтиком и след простыл.

Ефрем допустил ошибку. Простую, но характерную. Мэтью съел его слона черным конем и увидел проблеск света в конце тоннеля.

Его соперник покачал головой:

— Ох, надо было ладьей идти!

«Ага, пытаешься сбить меня с толку, — решил Мэтью. — Вздумал натравить меня на ладью! Ну уж нет, не на того напал».

Еще одна загадка ела его разум поедом — исчезновение графа Антона Маннергейма Дальгрена.

В тот день Мэтью оставил Тревора Кирби под тенью дерева, вернулся в дом и прошел через разгромленную столовую на террасу — вооруженный шпагой и с твердым намерением вытащить Дальгрена из пруда с рыбками.

Портьеры по-прежнему плавали в пруду, а вот графа там не было.

Мэтью и еще четверо констеблей обыскали дом, пристройки и конюшни, но никого больше не нашли. Коварный гренадер как будто расправил кожистые крылья и улетел в родную Пруссию — настолько бесследно он исчез. Мэтью показалось в высшей степени удивительным — практически невозможным, — что человек с подобными травмами мог так быстро сбежать. На ум в очередной раз пришло слово «демон».

Ефрем хотел было походить ладьей, но замешкался:

— Знаешь, я ведь с тобой не просто поужинать хотел.

— Ага. Поужинать и в шахматы сыграть.

— Ну… не совсем. — Он сделал ход ладьей, которая теперь грозила белому коню. — Я хотел спросить… Как ты думаешь… — Он поерзал на стуле.

— Да не томи ты.

Ефрем откашлялся:

— Как думаешь, если я приглашу Берри Григсби на Бал Молодых Львов, который состоится в следующую пятницу, она со мной пойдет?

— Что?

— Берри Григсби, — повторил Ефрем. — Бал Молодых Львов. В следующую пятницу. Что думаешь?

Мэтью опешил.

— С каких это пор ты состоишь в клубе «Молодых львов»?

— С прошлого месяца. Как мне двадцать один стукнуло. Ох, не смотри так на меня, Мэтью! В «Молодых львах» вполне порядочные люди состоят, сыновья всяких ремесленников и…

— Я прекрасно знаю, кто там состоит.

— А какие они танцы устраивают! В следующий раз будут в «Док-хаусе» плясать.

— Прелестно! — Мэтью походил королем.

— Ты зачем так пошел? Совсем сдурел? — Черная ладья съела последнего белого коня.

— Я просто пытаюсь уложить в голове, что ты зачем-то вступил в клуб. Ведь ты сам был против клубов и без конца твердил, какая это пустая трата времени!

— Нет, Мэтью, — возразил Ефрем. — Это ты твердил, а не я. Ходи давай.

— Так, ладно, подожди. Ты хочешь позвать Берри? Зачем?

Ефрем засмеялся:

— Похоже, у тебя что-то с головой, Мэтью.

— Да вроде я проверял, все нормально.

— Слушай. — Ефрем выдвинул пешку. — Ты что, Берри не видел? Не говорил с ней? Она очень красивая девушка, и в ней столько… столько… ох, не знаю, какое слово тут подобрать, но мне это очень нравится. Она другая, Мэтью. Такая… волнующая! Да, лучше все равно не скажу.

— Волнующая, — повторил Мэтью, выдвигая собственную пешку.

— Вот-вот! Я однажды видел, как она сидит на набережной и рисует. Это было в то утро, когда я наступил на черную кошку и упал в колодец. Ага, смейся, смейся, друг называется. Она помогла мне вылезти, и я сидел… мы сидели и болтали, очень долго. Мне нравится, как она смеется, нравится ее запах…

— Когда ты успел ее понюхать?!

— Да брось, ты же понимаешь! Порой стоишь рядом с девушкой и учуешь ненароком запах ее волос, кожи… Берри пахнет очень приятно.

— Когда мы виделись в последний раз, пахло от нее не слишком хорошо.

— Прости?

— Забудь, это я так… — Мэтью попытался усилием воли сосредоточиться на игре и не сумел. Пешки, ладьи и короли окончательно смешались у него перед глазами.

— Ты не ответил на вопрос, — напомнил Ефрем. — Как думаешь, согласится она со мной пойти или нет?

— Понятия не имею. Откуда мне знать?

— Да вы живете практически в одном доме! Едите за одним столом! Что с тобой такое?! — Он с грохотом обрушил ладью на доску. — Шах и мат.

— Не может быть! — возмутился Мэтью. Тут перед глазами у него прояснилось, и он наконец увидел смертельный треугольник: черная пешка, конь и ладья окружили его короля. — Ах ты черт!

— Думаю пригласить ее на бал и тут же подарить цветы. Как думаешь, ей понравится?

— Не знаю! Да мне плевать — хоть сорняки ей дари!

Мэтью окинул Ефрема внимательным взглядом. До него наконец дошло, зачем его друг разоделся в пух и прах: темно-синий сюртук, белая сорочка, жилет… Каштановые волосы с проседью на висках больше не походили на воронье гнездо, а были аккуратно зачесаны назад. Словом, теперь Ефрем вполне мог сойти за «молодого льва», которого ждет блестящее будущее именитого нью-йоркского портного.

Если Ефрем еще не влюбился по уши в Берри Григсби, то явно был к этому близок.

— Фух! — Мэтью залпом осушил свою кружку.

— Чего? Слушай, Мэтью, ты и впрямь не в себе. Я про цветы говорил. Какие, думаешь, ей нравятся?

— Цветы есть цветы, чего тут думать.

— Так-то оно так, но… может… она тебе рассказывала, какие любит. Розы, или гвоздики, или лилии… — Ефрем пожал плечами. — Я в растерянности. — Он быстро поправил очки на носу и наклонился к Мэтью. — Ты бы какие ей подарил?

— Ничего не понимаю в цветах.

— А ты подумай. Наверняка ей какие-то нравятся… Что бы ты подарил на моем месте?

Мэтью подумал. Что за нелепость! Откуда ему знать, что нравится Берри?!. Абсурд. Он провел рукой по лбу и поморщился, задев пару не до конца заживших царапин.

— Ну… не знаю… я бы ей подарил… полевые!

— Полевые цветы?

— Да. Сходи в поле и собери букет. Мне кажется, такие цветы ей понравятся больше, чем розы, гвоздики… и все в таком роде.

— Превосходная идея! — Ефрем радостно хлопнул рукой по столу. — Решено, подарю полевые! За них и платить ничего не надо. Так, хорошо, а какого цвета?

— Цвета?

— Ну да. Голубые, желтые, красные… Какой она любит цвет?

Мэтью пришло в голову, что это самый странный их разговор за все годы дружбы с Ефремом. Однако по сияющему взбудораженному лицу приятеля он понял, что Берри Григсби в самом деле произвела на него неизгладимое впечатление. Ну и бред! Сама мысль, что эти двое вместе пойдут на Бал Молодых Львов и будут там танцевать!.. А со временем, глядишь, и не только танцевать — при условии, что стрела Купидона попадет точно в цель.

— Ну, есть соображения? — не унимался Ефрем.

— Да, — поразмыслив, ответил Мэтью. Он глядел на шахматную доску и на фигуры, загнавшие в западню его короля, но видел лишь пятьдесят футов трухлявых досок на пирсе и залитые солнцем пастбища Брюкелена на другом берегу реки. — Ты когда-нибудь заглядывал в топку кузнечного горна?

— Заглядывал. Однажды у меня ячмень выскочил на правом глазу, а от ячменя хорошо помогает сухое тепло. Если долго смотреть в топку, прямо чувствуешь, как он… — Ефрем умолк. — А какое отношение топка имеет к полевому букету?

— Это ответ на твой вопрос про цвета. Сердце земли.

— Сердце… чего? — Ефрем нахмурил брови. — Мой тебе совет: полегче с сидром.

Вдруг на стол рядом с Мэтью легла узкая коричневая коробочка длиной дюймов десять, перевязанная белой лентой.