Главный прокурор передал судье Пауэрсу несколько дел о нарушении губернаторского указа, и Мэтью как раз записывал в журнал имена нарушителей, когда в кабинет вошел Хадсон Грейтхаус. Дело было около восьми утра.

Мэтью стал гадать, кого больше удивил этот визит — его или судью.

— Хадсон! — воскликнул Пауэрс, откладывая перо и вставая. Он явно не ждал сегодня таких гостей. — Доброе утро!

— И тебе доброе, Натаниел.

Грейтхаус одновременно пожал судье руку и стиснул ему плечо. Мэтью удостоился лишь короткого кивка. Судя по помятому лицу Хадсона, спалось ему после давешней гробокопательской вылазки прескверно.

— Очень рад тебя видеть, как всегда, — сказал Пауэрс. — Чем могу быть полезен?

— Можешь, например, со мной прогуляться, — последовал ответ.

— С удовольствием. — Судья быстро сообразил (как, впрочем, и Мэтью), что Хадсон явился по серьезному делу, требующему разговора один на один. Он подошел к крючкам на двери, надел полосатый серый сюртук и серо-сизую треуголку. — Я отлучусь ненадолго, Мэтью. Вернусь, как только смогу.

— Да, сэр.

Пауэрс и Грейтхаус вышли из кабинета. Мэтью вписал в журнал очередное имя и на мгновенье задумался: для чего же Грейтхаус позвал судью на «прогулку»? Быть может, он хочет рассказать Пауэрсу о теле и о своих подозрениях касательно профессора Фелла? Если этот властитель криминального мира действительно точит зуб на судью, Грейтхаус может посоветовать ему не ждать конца сентября, а уйти на заслуженный отдых прямо сейчас.

Мэтью развернул стул к окну и выглянул на улицу. Перед рассветом прошел дождь, и улицы были мокрые, но потом — когда Мэтью бежал за выстиранным бельем к вдове Шервин — небо немного прояснилось. Эх, надо было, конечно, придержать язык, не рассказывать ей про труп, но она так буравила его взором своих синих глаз, прижимая к столу стопку чистых рубашек и бриджей, так напирала: «Ну? Чем сегодня порадуешь? Хм-м?» — что он выболтал ей все как на духу.

Хотя поначалу, конечно, пытался прикинуться дурачком.

— Мадам, увы, сегодня я с пустыми руками. Завертелся, столько дел…

— Ну-ну! Тоже мне, дуру нашел! Явно у тебя что-то есть. — Без улыбки на лице она больше походила на великаншу-людоедку из сказки, нежели на шаловливую прачку. — Та-ак… — Она потянула носом воздух, и Мэтью невольно попятился. — Ты побывал в какой-то заварухе. Мертвечиной разит.

В субботу Мэтью дважды выстирал рубашку с мылом и даже остался доволен своей работой: покойником от него больше не пахло. Однако у вдовы Шервин был нюх ищейки, не иначе.

— Слушай сюда, — скомандовала она. — Я знаю почти все, что творится в этом городе. И тайное, и явное. А правило мое ты знаешь: ты мне — я тебе. По-другому никак. — Она ткнула его пальцем в грудь. — Когда тебе позарез надо узнать чей-нибудь секрет, к кому ты идешь? То-то же, ко мне! А коли тебе мои услуги без надобности — я, между прочим, не каждому их предлагаю, — скатертью дорожка! И белье тебе пускай стирает Джейн Невилль, коли так.

— Понял. А… почему вы предложили свои услуги именно мне?

— А вот почему, — заговорила она медленно, словно втолковывая дурачку азбучные истины. — Тебе мои знания явно нужны для дела. Я это сразу уяснила. Ты ж не просто так меня про Эндрю Кипперинга расспрашивал, а? Кому-то, может, лишь бы языком почесать, но ты не из таковских. Слухи тебя не интересуют, а вопросы ты задаешь всегда с умыслом, я права?

— Правы. — Мэтью понял, что от этой женщины ничего не скроешь: тайны всех грязных воротничков ей прекрасно известны.

— Это дело как-то с твоей работой у судьи связано, да?

— С работой, верно.

— Тогда ты должен понимать, чем я могу тебе пригодиться. Помогаю держать ушки на макушке, так сказать. А в награду прошу самую малость. — Она покосилась на дверь — решила, что кто-то заходит, но тень прошла мимо. — Ну, валяй. Ты мне — я тебе. Чем порадуешь?

Мэтью в самом деле понимал, что вдова Шервин может поставлять ему сведения, которые пригодятся бюро «Герральд». Но можно ли ей доверять? Умеет ли она держать язык за зубами?

— Вы ведь понимаете: то, что я вам расскажу…

— …Не для чужих ушей? — догадалась прачка.

— Вот именно. Например, никто не должен знать, что я приходил к вам с расспросами.

— Не то на тебя всех собак спустят.

— Верно. А собак я не очень люблю. Словом, все наши беседы прошу держать в строжайшей тайне.

Мэтью подумал, что прачке можно бы и приплатить — если ему самому когда-нибудь заплатят, — однако решил повременить с этим предложением.

— Я — могила! — Ее глаза сияли от нетерпения. — Ну, выкладывай!

— Что ж… вчера на корабле прибыла внучка мистера Григсби. Как я понял, через две недели после выхода из порта несколько женщин…

— …Устроились мыть голову на палубе, а преподобный Патриксон в это время стоял на табурете и читал проповедь. Внучка печатника уронила мыло, кто-то на нем поскользнулся и влетел в капитана Биллопса, а тот врезался аккурат в священника и скинул его за борт. То ли священник голову разбил, пока падал, то ли воды наглотался, но он быстренько пошел ко дну, и как раз в этот миг их корабль врезался в кита.

Мэтью кивнул. Все это он узнал вчера днем от одного из замшелых пассажиров «Сары Эмбри», однако стоило признать: вдова Шервин была непревзойденным мастером по добыче последних новостей.

— Кит еще до столкновения был изранен, — видно, акулы его покусали. Ну, «Эмбри» и влетела на всех парусах ему в бок. Кусок китовьего мяса размером с телегу прицепился к носу корабля. Жуткое небось было зрелище. Акулы почуяли кровь и стали сотнями кружить возле «Эмбри», день и ночь. Сожрали этот кусок подчистую и заодно брешь в носу прогрызли. Корабль начал набирать воду.

— Вы уже в курсе, — сказал Мэтью.

— Только они брешь залатали, как полил дождь. Гром, молнии, волны высотой с дом! — гремела, подобно буре, вдова Шервин. — Тогда-то у них и треснула грот-мачта. А сразу после шторма на море опустился мертвый штиль. За несколько дней — ни ветерка, море гладкое, как стекло, и солнце сверху жарит. Капитан совсем спятил и хотел выбросить девчонку за борт, но остальные за нее вступились: все же видели, что она не нарочно мыло уронила. Да и священника он сам за борт уронил. Да, все это я уже слышала, чем еще порадуешь?

Мэтью подумал, не интересно ли ей будет узнать, что Сесилия до сих пор каждое утро тычется рылом ему в колени. Он быстро оглянулся на дверь — не идет ли кто, — открыл рот и… вывалил то, что никак не собирался говорить:

— За несколько дней до смерти мистера Годвина был найден еще один труп. Его прибило к берегу реки на ферме в десяти милях от города. Главный констебль предпочел сохранить это в тайне.

Вдова Шервин тотчас смекнула, что к чему:

— Выходит, не три убийства было, а четыре! Тоже Масочник постарался?

— Не берусь утверждать. Жертвой оказался молодой человек, личность которого до сих пор не установлена. — Мэтью решил выдать еще одну тайну: — На теле — множественные ножевые ранения…

Прачка одобрительно присвистнула:

— И как же ты про это узнал?

— Опять-таки не могу сказать, но зато я своими глазами видел труп.

— Причем вблизи, судя по тому, как от тебя разит. Ступай-ка ты домой и скорей переоденься, а не то над тобой стервятники скоро кружить начнут. И да, мы с тобой квиты.

Сидя теперь за письменным столом в кабинете судьи, Мэтью гадал, не наговорил ли вдове Шервин лишнего. Впрочем, она действительно может сослужить ему службу в будущем — так что это в некотором роде аванс…

Прошло от силы минут десять, когда в кабинет вернулись Пауэрс и Грейтхаус. Мэтью решил, что судье рассказали о профессоре Фелле, ибо губы его были поджаты, а взгляд темен. Он снял сюртук, шляпу и повесил их на дверь, затем повернулся к Мэтью и произнес:

— Мэтью, освобождаю вас от обязанностей.

— Виноват, сэр?..

— Вы свободны, — повторил мировой судья.

— Я уже почти закончил…

— Вам больше ничего не нужно здесь делать — ни сегодня, ни завтра, ни когда бы то ни было. Я освобождаю вас от занимаемой должности. Теперь вы работаете в бюро «Герральд», и мистер Грейтхаус хочет кое-что вам сообщить.

Тот показал Мэтью конверт:

— Вчера днем в гостиницу «Док-хаус» поступил письменный запрос. Мы с тобой едем по делам.

— По делам? Куда?

— Младшим сотрудникам не пристало задавать столько вопросов. Не сиди без дела, убирай перо, и поехали.

Мэтью вернул перо на место и завинтил пузырек с чернилами — не без дрожи в руках, ведь, судя по всему, он делал это в последний раз.

— Сэр… — обратился он к мировому судье, вставая. — Я вам больше не понадоблюсь?

Суровое, даже мрачное лицо Пауэрса немного просветлело. Он выдавил улыбку:

— Нет, не понадобишься. Отныне служба твоя будет проходить в иных местах, вдали от свинокрадов, карманных воришек и нарушителей губернаторских указов. Помнишь, что я говорил? Про поиск призвания по способностям? Так вот, я полагаю — и Хадсон тоже, — что там, в большом мире, ты найдешь куда лучшее применение своим талантам, нежели здесь, за письменным столом. Уж секретаря-то мы себе подыщем, не волнуйся. Ну, теперь ступай. И удачи тебе.

Мэтью не знал, как и ответить. Разумеется, он понимал, что миг этот однажды непременно наступит, однако подготовиться к нему не успел.

Замешательство его, видно, слишком затянулось, так как Грейтхаус не выдержал и сказал:

— Нам добираться целый день. Буду признателен, если ты поторопишься.

Судья Пауэрс сел за свой стол, поворошил на нем какие-то бумаги и откашлялся. Затем взял в руки письмо — Мэтью точно знал, что оно уже было прочитано утром, — и сделал вид, что внимательно его изучает.

Грейтхаус подошел к двери и открыл ее.

— Сэр? — выдавил Мэтью, и Пауэрс тут же поднял голову. — Я хочу вас поблагодарить. Спасибо, что взяли меня к себе, дали возможность работать под вашим руководством. Я многому у вас научился.

— Думаю, учеба твоя только начинается, — ответил судья. — Пока не ушел, пообещай, что придешь отпраздновать мой выход на пенсию. Хорошо?

— Да, сэр, обещаю!

— Вот и славно. А если тебе что-то понадобится, я еще какое-то время буду здесь. — Он показал рукой на Грейтхауса и открытую дверь. — Ступай.

Мэтью по-прежнему медлил. Открытая дверь отчего-то вселяла ему неописуемый страх, а лежавший за нею большой мир казался полным неизвестности и угроз. Мэтью знал, что стоит ему ступить за порог в компании Хадсона Грейтхауса — простой и понятной секретарской жизни его придет конец. Также ему было ясно, что терпение Грейтхауса с минуты на минуту может лопнуть. Пора попрощаться с одним миром и перейти в другой.

— Спасибо вам еще раз, сэр, — сказал он судье и шагнул к выходу.

Дверь за ним закрылась, и Мэтью очутился по ту сторону.

Грейтхаус уже шел к лестнице. У Мэтью не осталось сомнений, в каком направлении ему следует двигаться. Он нагнал Хадсона и вместе с ним спустился на улицу, под низкое молочно-белое небо. Неподалеку, у коновязи, стоял большой гнедой конь с белой звездой во лбу.

— Раздобудь себе лошадь, — велел Грейтхаус. — Только выбирай коня пободрее, а про ту клячу забудь: не пристало мужчине на дамских пони ездить. Раз с Брыкуном справился, то и с другим конем совладаешь. В конюшне скажи, что вернемся мы завтра. Ну, поторопись. Встречаемся здесь же. Ах да, и вот это прочти. — Он вручил Мэтью тот самый конверт. — Желательно сегодня.

— Хорошо.

Мэтью взял письмо и поспешил в конюшню мистера Вайнкупа. Там он сказал, что Сьюви брать сегодня не будет и хотел бы взглянуть на других лошадей. Ему предложили только двух: Вулкана и Данте. Первый имел обыкновение в остром приступе уязвленного самолюбия взбрыкивать и сбрасывать на землю неумелых наездников, а второй был непредсказуем и капризен: на воскресной прогулке он однажды цапнул главного прокурора Байнса за плечо. Мэтью остановил выбор на Данте, решив, что животное неспроста показало зубы. Даже если тому поспособствовало лишь аппетитное прокурорское телосложение, у них с конем явно есть что-то общее.

Пока мистер Вайнкуп седлал Данте, Мэтью открыл конверт с надписью «Сотрудникам бюро „Герральд“». Почерк показался ему явно мужским: буквы ровные, правильной формы, но слегка угловаты, женский почерк обычно более округл. Развернув бумагу, Мэтью прочел:

Уважаемый сэр или мадам,

пишу вам с приветствием и просьбою о помощи. Я — доктор Дэвид Рамсенделл, главный врач дома призрения душевнобольных колонии Нью-Джерси. Больница наша находится близ Уэстервика, в тридцати милях к юго-западу от Нью-Йорка по филадельфийской дороге. Ваше объявление в газете привлекло мое внимание в связи с делами одного моего пациента, — к сожалению, никаких подробностей в письме я сообщить не могу. Буду весьма признателен, если вы ответите на мое послание любым удобным для вас способом, и очень надеюсь на вашу помощь больнице и упомянутому пациенту. Какую бы плату вы ни попросили за свои услуги, целиком полагаюсь на ваш опыт, порядочность и благосклонность.

С огромным уважением и наилучшими пожеланиями,

Тут как раз из конюшни вывели фыркающего Данте — вороного коня с рыжеватой гривой и хитрым взглядом: казалось, он так и высматривает, кого бы цапнуть. Зверь с виду был очень грозен, размером с грейтхаусовского, если не больше. Вайнкуп дал Мэтью грушу, чтобы тот угостил коня и тем самым добился его расположения. Один укус — и груши как не бывало. Пожалуй, от этих громадных зубов в самом деле лучше держаться подальше… Мэтью запрыгнул в седло и, приговаривая: «Тише, мальчик, тише», погладил Данте по жесткой гриве, из которой впору было делать щетку для пола. Вайнкуп отошел, и Мэтью с замиранием сердца вывел коня на улицу. Чудовище — к великому удивлению и радости наездника — послушно выполняло все команды, и они спокойно пошли по улице. Пешеходы расступались; даже лошади, запряженные в телеги и крытые повозки, прятали глаза в пол — словно люди, завидевшие на улице головореза. Мэтью держался напряженнее, чем следовало, поскольку боялся, что его в любой момент могут скинуть, однако Данте пока вел себя как истинный джентльмен.

Грейтхаус, как и договаривались, дожидался Мэтью у ратуши. Его конь пронзительно — и, как показалось Мэтью, трусовато — заржал, а у Данте в груди что-то зарокотало в ответ, однако до драки дело не дошло (хотя вполне могло дойти).

— Вот это лошадка, я понимаю! — восхитился Грейтхаус.

Он поскакал в сторону Ист-Кинг-стрит и паромной переправы на Уихокен, и Мэтью последовал за ним — верхом на целой горе мышц и костей.

На верфи Ван Дама, куда причаливала плоскодонная баржа, ходившая через Гудзон, они спешились и стали ждать парома. Грейтхаус забрал у Мэтью письмо и спросил, что он думает на этот счет.

— Насчет пациента больницы? — уточнил тот. — Даже не знаю, чем мы можем помочь.

— Не просто больницы, а дома призрения душевнобольных. Знаешь, как люди называют такие заведения?

— Бедлам, — ответил Мэтью. Психиатрические лечебницы прозвали так много лет назад — из-за шума и криков, которые обычно поднимали умалишенные.

— Что ж, посмотрим. Да, кстати, я попросил Натаниела раздобыть нам список хозяев всех владений к северу от фермы Ормонда. Займемся этим по возвращении. Насколько я понял, твой Масочник минувшей ночью решил не нарушать губернаторского указа.

— Мой Масочник?

— А что, разве не твой? Не тебе ли обещано за него десять шиллингов?

— Только если я выведу его на чистую воду до следующего убийства.

— Что ж, тогда будем надеяться, что он и сегодня будет сидеть дома, потому что вернемся мы только завтра. А вот и наш паром.

Грейтхаус махнул рукой в сторону реки — по серой воде к ним приближался белый парус парома. Баковые и кормовые гребцы пытались с помощью весел держать судно относительно прямо. На другом берегу, над крышами и трубами Уихокена висело серое марево. Воздух был влажный и тяжелый, солнечные лучи едва его пробивали. Мэтью охватило недоброе предчувствие — виной тому были не только Масочник, профессор Фелл, страдания преподобного Уэйда и таинственная подруга Кипперинга по имени Грейс Хестер, но и письмо, позвавшее их с Грейтхаусом в Бедлам. Странные тени мерещились Мэтью в тумане, суля новые тайны, новые головоломки жизни и смерти, собрать которые можно лишь в том случае, если найдешь все недостающие детали.

Глупости. Они едут в Уихокен, только и всего!

Наконец паром пристал к берегу и спустил якорь. Мэтью, Грейтхаус и еще несколько пассажиров повели своих лошадей по сходням. Затем на паром погрузились новые пассажиры с лошадьми, и он вышел в обратный путь к далекому берегу.