Колокол все не стихал. Он висел на вершине смотровой башни в гавани, где дозорные, сменяя друг друга, следили в подзорную трубу за сигнальными флажками на соседней башне Устричного острова. Главное назначение колокола состояло в том, чтобы либо созвать вооруженных жителей на защиту гавани от неприятельского удара, либо привлечь добровольцев на спасательные лодки. Мэтью убрал письмо обратно в сюртук и направился к докам. Через минуту он нагнал супругов Стокли, а вскоре едва не врезался в тушу главного прокурора Байнса — тот шел вместе с толпой, но на секунду остановился, чтобы окликнуть другого чиновника.

Верные духу Нью-Йорка, портовые скрипачи и аккордеонисты уже вовсю наяривали на своих инструментах, выставив оловянные кружки для подаяний. Две девицы, нарядившись цыганками, плясали под музыку и тоже трясли кружками; разносчики торговали с лотков мясными пирогами, дешевыми зонтиками и подзорными трубами, а предприимчивый пекарь мистер Браун приехал на телеге, с которой продавал детям сахарное печенье. Собаки гоняли кошек, а кошки — портовых крыс, сновавших под ногами у всех этих людей.

А за бухтами тросов, за смоляными бочками и деревянными ящиками с разнообразными грузами, прибывающими и отбывающими, за крепкими торговыми судами с высокими мачтами, что стояли в гавани и со стоном покачивались на волнах, будто спящие моряки, которым снилось море, — за всем этим было видно, как в гавань, огибая Устричный остров, входит некое судно. Выкрутив шею, чтобы получше его рассмотреть, Мэтью сразу понял, что корабль побывал в переделке, как сказали бы морские волки. Судно, потерявшее грот-мачту и половину самого грота, пьяно шаталось на воде, ловя ветер фоком и кливерами. Два гребных баркаса — по восемь спасателей на каждом — уже спешили на подмогу, ибо даже в гавани, на таком смешном расстоянии от берега, изрядно потрепанный корабль мог окончательно потерять управление и разбиться о скалы, окружавшие Устричный остров.

Как только спасательные команды гребцов были набраны и лодки вышли в море, колокол на башне стих. Теперь гавань оглашали только звуки скрипок и аккордеонов, вопли разносчиков да облегченные восклицания горожан, убедившихся, что это не пираты задумали разорить город и не ощетинившийся пушками голландский флот идет отвоевывать колонию.

Вдруг Мэтью кто-то толкнул. Обернувшись, он с удивлением обнаружил рядом Мармадьюка Григсби — в крайне растрепанном и взбудораженном состоянии. Судя по всему, колокольный звон застал печатника за работой, и тот помчался в гавань в чем был, так как на шее у него болтался заляпанный типографской краской фартук, очки были забрызганы той же краской, и на мясистом подбородке темнело большое черное пятно. Лохматые белые брови без конца двигались — каждая в своем таинственном ритме.

— Кто-нибудь уже сказал, что это за корабль? — с заметным волнением в голосе спросил Григсби.

— Нет.

— Господи, пусть это будет «Сара Эмбри»! Боже мой, пусть это будет она!

До Мэтью дошло, что на вышеозначенном корабле должна прибыть в Нью-Йорк внучка печатника, но с такого расстояния было не разглядеть, что за покалеченное судно входит в порт на трех парусах да страстных молитвах.

Григсби достал из фартука какую-то грязную тряпку, тщательно ее осмотрел и, найдя участок почище, протер им очки. Мэтью заметил, что на гномьем лбу и ушах печатника блестит пот, — впрочем, и день выдался жаркий.

— Давайте угощу вас кружечкой сидра, — предложил Мэтью, показывая на разносчика, торговавшего сидром; тот разливал напиток из небольшого бочонка, таская его за собой на ручной тележке.

— А… да, спасибо, Мэтью. У меня, наверное, очень жалкий вид?

Осушив две кружки с прохладным сидром, Мэтью и Григсби стали смотреть, как с баркасов бросают тросы на злополучный корабль, чтобы отбуксировать его к берегу. Когда волнение, вызванное колокольным звоном, улеглось и полуденное солнце начало припекать не на шутку, зеваки стали понемногу расходиться. Скрипачи ушли, аккордеонисты попрятали инструменты в чехлы, танцовщицы-цыганки упорхнули — и наверняка не без добычи (Мэтью осмотрительно придерживал рукой карман с часами и кошельком). Наконец и разносчики прекратили вопить, убрали товары и разошлись по домам. Человек двадцать остались в порту понаблюдать, как будет разворачиваться морская драма.

— Если это не «Сара Эмбри», — сказал Григсби после долгого молчания, — значит Берил пропала.

— Корабли часто задерживаются, — мягко напомнил ему Мэтью, — вы сами говорили.

— Да, говорил… Но мне также известно, что́ буря способна сделать с кораблем. Говорю тебе, Мэтью, Берил уже нет в живых, если только это не «Эмбри». — Он потер ладонью лоб промеж толстых бровей, словно пытаясь их угомонить. — Расскажу одну любопытную вещь про Берил. Я прежде особо не придавал этому значения, но теперь у меня прямо глаза открылись… Чую, быть беде. — Он перестал массировать брови и опустил руку. — Берил долгое время считала, что приносит несчастье себе и всем вокруг, даже тем, кому не желает зла. Первый ее кавалер упал с лошади, сломал копчик и целых два месяца пролежал в больнице. Теперь его называют Раскорякой Беном.

— Должно быть, лошадь норовистая попалась, сбросила наездника, — сказал Мэтью.

— Никто его не сбрасывал. Он был в стойле, примерял на лошадь новое седло. Каким-то загадочным образом ремни расстегнулись, и паренек хлопнулся наземь — аккурат на пятую точку. Причем произошло это на глазах у Берил. Она услышала, как хрустнула кость. Парень с тех пор не отвечает на ее письма. Стыдно ему, должно быть, очень уж он перед ней красовался, удалым наездником себя выставлял.

— Да ладно вам, не такая уж это и трагедия. Всякое в жизни бывает.

— Ага, вот и я то же самое написал Берил. Вскоре после этого она познакомилась с молодым человеком, который весь пошел пятнами, раздулся и покраснел, как помидор, когда Берил отправилась с ним на званый ужин к хозяину его бухгалтерской конторы. Когда он своим видом довел до слез хозяйских детей, его будущее в конторе сразу перестало казаться лучезарным.

— Да это просто совпадение, — отмахнулся Мэтью, наблюдая за приближающимся кораблем. — Стечение обстоятельств.

— Ага, я тоже так говорил. И тогда, и потом… всему можно найти разумное объяснение, считал я.

— Всему?.. — У Мэтью слегка пересохло в горле.

— Пожар в Мэрилебоне, например. Я говорил ей, что не стоит брать козла в школу, но кто мог знать, что случится такое несчастье? А когда рядом с ее домом разбилась карета, Берил тоже была ни при чем, ураганы ведь часто валят деревья. Но тут было странное совпадение по времени: Берил как раз провела обрезку.

— Понимаю, — сказал Мэтью, хотя в действительности ничего не понимал.

Спасатели на баркасах работали споро: разбитое судно уже вошло в порт. Какое же это было жалкое зрелище! Нос под носовой фигурой был в пробоинах и заплатах, от грот-мачты остался только жуткий обломок, по бокам висели порванные и спутанные снасти — словом, не корабль, а воплощение невезучести и непригодности к дальнейшей службе. Баркасы подходили все ближе и ближе к берегу, и буксируемое ими судно тоже увеличивалось в размерах. Кто-то из портовых работников сложил руки рупором и прокричал: «Эй! Что за корабль?»

С одного из баркасов последовал ответ:

— «Сара Эмбри»!

— О Боже! Хвала Иисусу! — Григсби схватился за Мэтью, чтобы удержаться на ногах, но колени у него все равно подогнулись. Весил он немало и едва не повалил с ног своего помощника. — Господи, она не утонула! Не утонула! — Слезы брызнули у него из глаз.

Мэтью из вежливости обратил взор на баркасы и стал смотреть, как работают из последних сил гребцы, затягивая «Эмбри» в док, а причальная команда готовится принять швартовные концы и накрепко привязать судно к пирсу.

Миновало еще минут пятнадцать, прежде чем корабль пришвартовали, а его якорь со звоном ушел в мутную воду дока. На палубе уже толпились пассажиры с отчаявшимися лицами. Когда между кораблем и причалом легли сходни, на них тут же выскочил человек с длинной бородой, в синих бриджах и грязной, некогда белой рубахе. Он кое-как проковылял по сходням и рухнул, рыдая, на причал. Следом потянулась страшная процессия: немытые, ошарашенные люди в самых разных одеждах, от простых до роскошных, но в равной степени покрытых серо-зеленым налетом плесени. Пассажиры шли как на ходулях, странно переставляя ноги, и несли в руках свои вещи — саквояжи и узелки. Лица их под слоем грязи казались совершенно одинаковыми, только у мужчин были грязные бороды, женщины превратились в замарашек с всклокоченными волосами, а дети — в чумазых беспризорников, напоминающих лесные поганки.

— Господи, каково же им пришлось! Вот так вояж! — Григсби, даром что любящий и обеспокоенный дедушка, ни на миг не переставал быть прагматичным газетчиком в вечном поиске материала. Даже не имея под рукой пера и бумаги, он уже начал работать над будущей статьей. — Где капитан? — спросил он двух ничего не соображающих пассажиров; за время странствия те, похоже, совершенно утратили способность к пониманию английской речи и просто прошли мимо. — Мне нужен капитан, — обратился печатник к седобородому человеку с запавшими глазами и в замшелом сюртуке, который был ему по размеру фунтов двадцать тому назад. — Где он?

Человек ткнул дрожащим пальцем в рыдающего на причале старика и поковылял дальше. С его ноги слетела туфля с пряжкой, но он на нее даже не посмотрел. Тем временем капитан, на мгновение уняв слезы, лобызал доски — да так крепко, что на губах его, несомненно, остались занозы.

— Деда! — раздался не то крик, не то визг.

— Берил! Берил! — заорал в ответ Григсби и стал проталкиваться к фигуре цвета глины, одетой в драные лохмотья.

Девушка (если под слоем грязи и плесени действительно была девушка) уронила наземь два холщовых мешка и хотела побежать навстречу деду, но не привыкшие к суше ноги тут же ее подвели. Два шага — и она рухнула на настил, как будто ее огрели по спине веслом. Григсби тут же присел на корточки рядом с внучкой и помог ей встать. Мэтью подошел к ним как раз в тот миг, когда несколько пассажиров подняли капитана, и таким образом очутился прямо на линии огня. Казалось, грянул залп из шести орудий, не меньше, когда бородатый мореход взревел:

— Эта девка!..

Берил села и заморгала, будто ей влепили пощечину. На носу у нее выступила кровь, и это было единственное пятнышко цвета в ее облике. Вся она была серо-зеленая, покрытая чем-то средним между пылью и плесенью: одежда, руки, ноги, лицо и волосы в колтунах.

— Это она прокляла корабль! — вопил капитан. Он хотел броситься к Берил, но остальные пассажиры чудом его удержали и едва не рухнули всем скопом на настил. — Две недели, как мы вышли из Портсмута, — а эта паскуда уже столкнула за борт преподобного Патриксона! Тогда на нас и посыпались злоключения. Мы напоролись на морское чудище — и начался сущий ад!

Берил попыталась встать и раскорячилась, как циркуль.

— Чертов кусок мяса прицепился к носу, и все море кругом кишело морскими адвокатами — днем и ночью! — надсаживался, как безумец, капитан. — Это твоих рук дело! Ты сама знаешь! Это ты навлекла на нас гнев Божий!

— Знаю, — отвечала ему Берил, тоже хриплым, но удивительно спокойным голосом. — Я, вообще-то, только мыло выронила.

— Только мыло выронила, ха! — проорал капитан всем присутствующим. — Мыло она выронила!

Тут он, по-видимому, окончательно лишился рассудка. Вырвавшись из рук тех, кто его держал, капитан закружился на месте и стал скидывать с себя одежду. Сбросив рубаху и туфли, он спустил бриджи до лодыжек и запрыгал по причалу в одних чулках и татуировках. Тут уж его скрутили и попытались завернуть в попону горожане. Увы, затея не удалась: капитан опять вырвался, скинул с себя оставшуюся одежду и совершенно нагой припустил по набережной в направлении Ганновер-сквер, вопя: «Только мыло выронила! Она только мыло выронила!» В погоню за ним устремились человек десять и три собаки.

— Дедушка, я не вру! — сказала Берил, приваливаясь к Григсби. Говорила она с трудом и, казалось, вот-вот потеряет сознание. — Клянусь, я ничего плохого не сделала!

— Скоро мы будем дома, — заверил ее Григсби, весь красный как рак. — Накормим тебя и уложим спать. Господи, я ведь думал, что уже никогда тебя не увижу! Мэтью, будь так добр, помоги нам с мешками.

— Конечно.

Мэтью поднял мешки с дощатого настила: они оказались такими тяжелыми, что и Хадсон Грейтхаус едва ли справился бы с такой задачей, но сдаваться Мэтью был не намерен. Григсби повел внучку домой, а Мэтью шел за ними — пока не приметил среди оставшихся на причале зевак Эндрю Кипперинга. Тот щурился на солнце и вообще выглядел так, словно только проснулся. Причем спал он, по-видимому, прямо в одежде — так сильно она была измята.

— Мармадьюк! — крикнул Мэтью. — Вы идите, я вас догоню!

Григсби помахал и двинулся дальше, практически волоча Берил за собой. Мэтью приблизился к блудливому адвокату.

— Ну и шум подняли, а? — сказал Кипперинг, щуря мутные (с перепоя?) глаза; Мэтью пришло в голову, что адвокат не причесывался, не брился и не мылся по меньшей мере с четверга. — Даже в воскресенье поспать не дают!

— Я хотел попросить вас об одолжении. — Мэтью опустил мешки на землю и выудил из кармана сюртука письмо. — Не могли бы вы передать это мистеру Полларду?

Кипперинг даже не подумал брать конверт:

— А что это?

— Это для миссис Деверик, пусть он ей передаст. Можете ему отдать? Желательно прямо сегодня, если его увидите.

— Вряд ли увижу. Мы с пятницы не встречались. Он уехал по делам какого-то клиента.

— Что ж, в таком случае не могли бы подержать у себя письмо и передать его мистеру Полларду утром, как только он вернется?

Кипперинг почесал голову и зевнул. Понаблюдав с минуту, как работники выносят с «Сары Эмбри» заплесневелые сундуки и ящики, он сказал:

— Я сегодня не работаю и не хочу никаких обязанностей. Вручите письмо сами.

Мэтью вдруг вышел из себя — моментально, словно порох взорвался. Вероятно, гнев копился в нем еще с самого утра, когда миссис Деверик ответила ему столь грубым отказом, точно дворняжке, которую следовало проучить и поставить на место. Теперь же он просто выместил злобу на этом несносном адвокатишке, хотя, скорее, злился на самого себя: надо же так оплошать перед женщиной! Кроме того, его бесил высокий адвокатский статус Кипперинга, а особенно то, как бездумно он рушит собственную карьеру, некогда составлявшую предел его, Мэтью, мечтаний.

— Ах, простите! Я просто подумал, что миссис Деверик — ваша общая с Поллардом клиентка. — Мэтью почувствовал, как его губы дернулись в саркастичной усмешке. — Но вам-то, конечно, виднее… Можно куда продуктивнее провести время в компании бутылочки рома и… — он вспомнил имя, которое назвала ему вдова Шервин, — Грейс Хестер.

Кипперинг пристально следил за разгрузкой корабля. С «Эмбри» все еще сходили люди. Определить, пассажиры это или экипаж многострадального судна, было непросто: и тех и других одинаково шатало, когда они ступали на долгожданную твердую землю.

Вдруг Кипперинг посмотрел на Мэтью, и во взоре его забрезжило новое неуловимое чувство — странным холодным огнем полыхнули льдисто-голубые глаза.

— Откуда вы знаете это имя? — спросил Кипперинг как бы между делом — будто солнечным воскресным днем повстречал на улице приятеля и завел с ним светскую беседу. Однако в голосе его обозначилось некоторое напряжение.

Мэтью вдруг померещилось, что на него со шпагой наголо идет Грейтхаус и вот-вот порубит его на кусочки, если сейчас же не придумать защитную стратегию. Кипперинг сходил пешкой, и Мэтью должен ответить на ход противника, но как разыграть такой дебют — пока неясно.

— Грейс Хестер, — медленно повторил он, пытливо разглядывая лицо Кипперинга.

Надо отдать адвокату должное — тот и бровью не повел. Мэтью решил выдвинуть собственную пешку и посмотреть, чем это обернется. Рассудив, что темноволосая проститутка, висевшая на шее Кипперинга в кабаке, вполне может быть вышеозначенной особой, Мэтью сказал:

— Она была с вами в «Терновом кусте».

— Неужели? — Лицо Кипперинга исказила кривоватая и насквозь фальшивая улыбка.

— Полагаю, вам лучше вернуться в заведение мадам Блоссом и прикончить бутылку, — сказал Мэтью. Он решил последовать совету Грейтхауса и сразу перейти в наступление, пусть в руках у него — всего лишь маленький острый кинжал. — Мисс Хестер, несомненно, обрадуется компании.

Мэтью вдруг опротивел этот человек. Разве не грех — получить образование, работать не покладая рук и дослужиться до адвоката, чтобы потом в один миг пустить всю жизнь под откос? Он пытался покончить с собой, говорила вдова Шервин. Мэтью наклонился, поднял с земли мешки… и вдруг ощутил на плечах поразительно крепкую для пьяницы хватку Кипперинга. Не успел он опомниться, как адвокат поволок его по пирсу в тень, отбрасываемую мачтами и корпусами купеческих судов — Могучих Стен Империи.

Вдали от толпы зевак Кипперинг ослабил хватку, но руку с левого плеча Мэтью не убрал. Придвинувшись вплотную и сверля его испытующим взором — решительное лицо адвоката при этом, словно написанное маслом, было чуть тронуто серовато-голубыми мазками, — Кипперинг заговорил быстро и тихо, чтобы слышал только Мэтью:

— Корбетт, я все никак не могу вас раскусить. Пытаюсь, но вы — крепкий орешек. Скажите мне — и отвечайте правдиво, как отвечали бы судье Пауэрсу, — что вам известно о Грейс Хестер?

Мэтью оторопел. Рискуя быть раскушенным, он заупрямился:

— Вы не судья.

— Нет. Но я хочу быть вам другом. А вы усложняете мне эту задачу.

Как бы подчеркивая сказанное, Кипперинг еще сильнее стиснул Мэтью плечо. Ярдах в двадцати от них, на солнце, стояли люди. Кипперинг, конечно, не осмелится махать кулаками у всех на виду, но что он затеял, черт подери?!

— Я буду признателен, если сегодня вы воздержитесь от угроз и рукоприкладства, сэр, — спокойно произнес Мэтью и добавил: — Неужели вам так неймется получить ответ на свой вопрос, что ради этого вы готовы пообщаться с констеблем?

Хватка Кипперинга моментально ослабла. Он немного попятился, отвел взгляд… А потом вдруг распахнул глаза и уставился на Мэтью, словно его озарило:

— Джон Файв все вызнал, верно?! Вот о чем вы беседовали тем вечером в «Терновом кусте»!

Мэтью пожал плечами, сообразив, что балансирует на лезвии бритвы.

— Даже не пытайтесь уйти от ответа, — последовало строгое предостережение. — Он уже сообщил Констанции?

На этот вопрос Мэтью решил ответить как можно честнее:

— Нет.

— Так что же вы с Файвом хотите, а? Денег? Если вы задумали обчистить преподобного, должен вас расстроить: карманы его почти пусты. Я-то думал, этот одноухий кузнец действительно ее любит!

— Любит. Деньги здесь ни при чем.

— А что тогда? — Кипперинг снова навис над ним, однако Мэтью не попятился. — Кто еще знает правду? И как ее узнал Джон?

Мэтью выставил руку ладонью наружу, дабы остановить наступление Кипперинга, — и тот действительно остановился. Речь явно идет о ночных похождениях священника и его рыданиях под домом Полли Блоссом… Пару секунд Мэтью обдумывал ответ, а потом сказал:

— Я не знаю, кто еще обладает этими сведениями и откуда они у Джона Файва. — Мэтью стал гадать, можно ли считать такой ответ ложью — ведь он в самом деле понятия не имеет, о чем говорит Кипперинг! — Буду с вами предельно честен: мы с Джоном беспокоимся лишь о благополучии преподобного Уэйда. Его душевное равновесие в последнее время подверглось серьезным испытаниям.

— Конечно, и неудивительно! — воскликнул Кипперинг. — Вы на его месте разве не терзались бы?

Мэтью вновь прикинул, как лучше ответить, и робко согласился:

— Да уж.

— Вот-вот! — Кипперинг вновь отошел от Мэтью и бросил взгляд на Устричный остров и открытое море за кораблями. — Мне его жаль, честное слово. Он ведь раньше считал себя сильным человеком. Увы, кое-что не по зубам даже самым сильным из нас. — Он быстро осмотрелся по сторонам. — Только никому ни слова, ясно? И Джону скажите, чтобы помалкивал. А того, кто ему все рассказал, надо кнутом отхлестать. Джон ведь не заглядывает к мадам Блоссом?

— Нет.

— А вы?

— Тоже нет. Полагаю, больше об этом никто не узнает.

— Тайны в этом городе недолго остаются тайнами. Я Уильяму говорил, что надо смотреть правде в глаза. Ничего не попишешь. Но он пока не может собраться с духом. Я ему говорю: да плюньте вы на церковных старейшин, ей-богу, какое вам дело до их мнения! Но он же не слушает. Думает, все само как-нибудь рассосется. Так-то оно так… но Уильям вряд ли сможет когда-нибудь себя простить.

Он называет его Уильям, подметил Мэтью. Хм, кто бы мог подумать: Кипперинг и преподобный Уэйд — то ли друзья, то ли сообщники! Сразу припомнились слова Джона Файва, который за ужином в «Терновом кусте» рассказывал, что у Констанции однажды состоялся разговор с отцом о некоей «истории». Преподобный тогда заверил дочь, что скоро все разрешится.

Скоро. Мэтью подумалось, что слово это в данном случае имеет оттенок фатализма — и неизбежности.

— Давайте сюда ваше чертово письмо!

Мэтью мысленно вернулся к Кипперингу: тот протягивал ему руку.

— Дайте мне письмо, я положу его на стол Джоплину, раз это так важно.

Несмотря на свои подозрения и злость на Кипперинга, Мэтью все же решил, что ему можно доверять.

— Премного благодарен, — сказал он, вручая конверт.

Адвокат изучил подпись и сказал:

— Джоплин говорит, что вы…

— Гусь лапчатый? — подсказал ему Мэтью.

— …сообразительный молодой человек, который умеет делать выводы. — Кипперинг убрал письмо. — Мол, вы и сами метите в главные констебли. Это так?

— Едва ли. Было время, когда я хотел стать адвокатом. Теперь же… — Мэтью решил пока не упоминать бюро, — у меня другие планы.

— Насколько я могу судить, вас интересует правосудие, верно?

— Да.

Кипперинг хмыкнул:

— Что ж, открою вам тайну: работа адвоката — отнюдь не сахар. Сколько раз мне доводилось смотреть, как справедливость — в мире коммерции и деловых контрактов это называется «честная игра» — терпит полный крах под лавиной лжи и грязных денег. Даже если начинаешь идеалистом, рано или поздно понимаешь: все твои высокие идеалы стоят не больше, чем бутылка рома и тепло того женского тела, которое тебе по карману. Да, я полощу себе мозги ромом, и что с того? Не вам порицать мой выбор.

— А я никого и не порицаю. Просто мне кажется, что такой профессионал, как вы, мог бы выбрать дорогу попрямее.

— Ага. — Кипперинг едва заметно усмехнулся. — Профессионалу негоже марать руки, верно? Надо беречь свою честь! Прекрасное убеждение — для тех, кто живет в мире грез. — Улыбка исчезла с его лица. — Я вот не живу.

Видимо, сказать ему было больше нечего: Кипперинг махнул рукой, как бы отметая все представления Мэтью о том, как подобает вести себя джентльменам и профессионалам своего дела. Мэтью же решил, что пора уходить — а то недолго сболтнуть лишнего и выдать тем самым, что ничегошеньки ему не известно о таинственной Грейс Хестер, кроме имени. Когда Мэтью уже хотел вернуться за мешками Берил, Кипперинг глухо произнес:

— Надеюсь, вы с Джоном Файвом больше не доставите преподобному Уэйду никаких неудобств и огорчений. Даете слово?

— Даю! — без промедления ответил Мэтью. — И за Джона тоже могу поручиться. Поверьте, он не захочет причинять Констанции боль.

Ему пришло в голову, что здесь следовало употребить слово помягче — «огорчить», например, — однако блеф его, к счастью, пока не раскусили.

— Преподобный найдет выход, вот увидите.

— Хорошо. Доброго вам дня, сэр.

Мэтью двинулся к тому месту, где остались лежать мешки. Перед глазами все плыло, из подмышек жуками ползли по бокам крупные капли пота. Когда он набрался храбрости и оглянулся на Кипперинга, тот уже растворился в тени кораблей. Мэтью взвалил на плечи багаж Берил и зашагал к дому печатника, пытаясь унять рой вопросов в голове, на которые пока не было и не могло быть ответов.