Голубое, выцветшее небо над неистовствующей Ареной.
Яркое солнце слепит глаза. Гул толпы мчится волнами по трибунам. Толпа разогрета и возбуждена зрелищем пролитой крови. В этот раз — моей крови.
Где-то внизу, в подземных клетках рычат тигры и львы. Когда мой труп крючьями проволокут по желтому песку, проворные служители быстро приведут огромный круг Арены в порядок, отсыпая красные лужи чистым речным песком, чтобы выступающие следом венаторы не поскальзывались в грязи.
Толпа вскоре забудет мое имя. Уже к вечеру его не вспомнит и последний бродяга. Ведь модный устроитель игр, вызванный из самого Рима, хитроумный Петроний, заготовил для почтенной публики немало поражающих воображение, сюрпризов.
Что на их фоне, смерть какого-то гладиатора?
Я еще не чувствую боли. Боль придет позднее. Если, конечно, успеет. Ведь огромный мурмиллон выразительно оглядывает трибуны, а его кривой меч упирается остриём в мою грудь. Я чувствую, как стучит изнутри по ребрам тяжкий молот, а под спиной растекается что-то горячее, унося последние силы.
Страха не было. За три года в школе ланисты Флавия любой гладиатор привыкал к мысли, что смерть на Арене — это лучшее, что может случиться с настоящим воином. Но была обида. Завистливые боги подарили победу мурмиллону, хотя сам он ее и не заслуживал. Нелепая случайность отбросила мой гладий в сторону и подставила мою спину под удар фракийской сики. И мой тридцать шестой бой вместо ясно различимой победы, вдруг превратился в торжество везунчика-мурмиллона.
— До-бей! До-бей! — отчетливо скандировали трибуны, вынося мне предсказуемый и окончательный приговор.
Слабеющей рукой, я стащил шлем, подставляя под милосердный удар шею, но этот низкий негодяй решил напоследок покуражиться и лишь надавил на рукоять меча. Изогнутое лезвие медленно вошло мне в грудь и тогда я закричал, что было сил. Вопреки всем правилам, вопреки здравому смыслу. Ведь молчать мне было легче, чем кричать.
И смолкла толпа, потрясенная неслыханным. Ибо не молил я о пощаде, а отрекался и проклинал всех олимпийских богов разом. И первым, среди прочих — Юпитера, которого всегда чтил больше других, и слал ему регулярно богатые жертвы.
Умирающий мертвец проклинающий бессмертных. Жалкое, постыдное и смешное зрелище. Но толпа не смеялась. Я перевёл мутнеющий взгляд туда, куда неотрывно смотрело человеческое море.
Над Ареной сгущалась тьма, являя смертным величие гнева Юпитера. Страх липкими щупальцами обвалакивал трибуны. Попятился в ужасе мурмиллон, бросив свой кривой клинок. Затихли, затаившись в своих клетках, хищные звери под трибунами, почуяв чудовищную мощь божественной силы. Громко смеялся лишь один человек.
Я.
Чувствуя, как жизнь покидает тело, и ни капли не боясь гнева старшего из олимпийцев, я был наверное единственным, кто видел, как длинные серые полосы начали стирать голубое небо вместе с набежавшими откуда-то черными тучами, стаи птиц, стражников на стенах амфитеатра и даже само ослепительное солнце. И за то, что я все это увидел, боги решили наказать меня самым примерным образом. Черная клякса, похожая на глаз большой кошки, метнулась над Ареной, остановилась, словно зацепившись за мой взгляд и упала прямо на меня.
И отправила прямиком в царство Плутона.
Сержант Петров с недоумением смотрел на распростертое тело. Почти полностью обнаженный человек, с глубокой кровоточащей раной на груди, появившийся прямо на полу стрелкового капонира сразу после третьего цикла Решателя, не был похож ни на охранников комплекса, ни на собратьев-диверсантов, а «прибыл», по всей видимости, оттуда, куда установка сбросила избыток энергии. А куда она его могла сбросить, сержант Петров не имел ни малейшего представления.
Он и сам еще не успел отойти от скоротечного боя, во время которого обезвредил двух солдат из числа охраны комплекса. Их безобразные тела с гипертрофированными буграми мышц и веревками сухожилий, он сразу вытащил наружу — все равно прятаться больше нужды не было. Единственное послабление, которое он себе позволил — снял шлем. Бронежилет, подпаленный плазмой с одного бока, разгрузку с многочисленным кармашками, пояс, гранаты и плазменную винтовку за спиной, несмотря на возможность вполне безопасно отдохнуть около часа, он снимать так и не стал.
Человек слабо зашевелился, застонал и открыл глаза. Из одежды на нем была лишь набедренная повязка, браслеты на рельефных бицепсах, да гнутая металлическая пластина поверх тряпок, привязанная коричневыми ремнями к левой голени. Человек с беспокойством посмотрел на белые светильники, встроенные в куполообразный потолок капонира, оглядел помещение, и с непередаваемым выражением в диких глазах, уставился на сержанта.
Петров отодвинул на всякий случай ногой здоровенный ножик, заляпанный, как и сам человек, темно-красной кровью, озабоченно осмотрел дыру в груди незнакомца, покачал головой и вытащил из переносной аптечки компакт-блок мобильного реаниматора.
— Потерпи, братишка, — сказал он человеку успокаивающим голосом. — Будет, конечно, больно, но зато останешься среди живых.
Тот что-то залопотал на непонятном языке, но сержант Петров приложил палец к его губам и человек послушно замолчал. И лишь в ужасе выпучился, когда Петров поставил ему на грудь цилиндрик размером с кулак.
— Лучше, вообще закрой глаза, — сказал Петров и демонстративно прикрыл свое лицо ладонью.
Человек понял и крепко зажмурился. Реаниматор коротко пискнул, снимая эхограмму с тела раненого, выпустил инъектор, и медленно пополз по груди, впрыскивая под кожу малые дозы обезбаливающего, обеззараживающего, иммуномодулирующего и регенерирующего препаратов. На его боку светился индикатор распаковки концентрированного заменителя крови.
Сержант Петров поднялся, в несколько широких шагов пересек небольшое помещение капонира и выглянул наружу сквозь оружейный порт. Управляющий комплекс, по-прежнему окруженный черной, непроницаемой стеной Решателя, выглядел как логово робота-людоеда из детской сказки. А внутри комплекса до сих пор слышались одиночные выстрелы — это товарищи сержанта Петрова зачищали остатки охраны. Потом будет установка неснимаемой мины с обратным отсчетом и попытка прорыва к своим на последней, возвратной волне Решателя. И пусть от бравой группы разведчиков-диверсантов осталась лишь четверть, сержант Петров был уверен, что в этот раз победа оправдает все потери последних лет.
Мобильный реаниматор пискнул, прося о помощи и Петров вернулся к раненому. Тот был в сознании и даже робко улыбался, но Петров знал, что умному аппаратику предстоял еще один заход.
— У тебя, похоже, на спине рана, — сказал Петров, разглядывая ровный и аккуратный шовчик на груди незнакомца, где недавно был широкий разрез. — Повернуться надо. Давай помогу.
Человек снова что-то залопотал, но сержант Петров не понял ни слова. И лишь когда вполне отчетливо прозвучало «Марс», удивился и сказал:
— Не знаю, откуда тебя принес Решатель, но здесь точно не Марс. Это старая добрая планетка по имени Земля. А на ней идет традиционное развлечение гомоцапусов — попытка выжить вопреки всем обстоятельствам. А ты, значит, с Марса? Правду, получается, люди говорили, что Решатель никакая не экспериментальная научная установка, а устройство для путешествий между планетами. Ну, извини, что вытащили из дому. Сейчас заштопаю тебя, подождешь немного, а потом Решатель качнет энергию обратно и тебя снова вернет домой. Все у тебя будет в порядке, понимаешь? А вот нам, чтобы вернуться домой, еще придется как следует попотеть.
Подземное царство выглядело совсем не так, как я его себе представлял. Вместо ужасного Гадеса, охраняемого трехглавым Кербером, я оказался в просторном атрии с дивными светильниками, пламя в которых светило ярким белым светом и совсем не чадило. И встречал меня не ужасный превратник, а красивый воин в чудных доспехах.
В комнате ощущался дух недавней битвы, да и в том, что передо мной именно воин, хоть и бог, я ни капли не сомневался. И хоть доспехи выглядели незнакомыми, а меча или копья у него и вовсе не было, обмануться было нельзя: воин воина узнает всегда.
Сил уже почти не осталось, но я, даже лёжа, все-таки попытался изобразить поклон, и учтиво сказал:
— Прости, не знаю, как тебя величать, о неизвестный мне воинственный бог Гадеса. Врать и запираться не стану — это я клал хулу на олимпийцев. Вырви мое сердце, если так велит тебе здешний порядок!
Но бог не захотел со мной разговаривать. Вместо этого он сразу вынул из кармана какую-то тварь и посадил ее мне на грудь. Вместо удара меча мне предстояли вечные муки в зубах порождения ночного кошмара! И хоть воин всегда должен быть готов к самому худшему, даже к самой страшной пытке, не стану скрывать: я был благодАрен богу, когда он позволил мне зажмуриться.
Против ожидания тварь не сделала мне больно. Она лишь поползала по мне, щекотно покалывая кожу, а когда я решился открыть глаза, рана на моей груди чудесным образом затянулась, а голова начала проясняться.
— Прости недостойного гладиатора, — сказал я богу, который вновь приблизился ко мне. — Ты, верно, Марс, покровитель воинов? Ты разглядел, что я не всегда был гладиатором и решил помочь мне? Да, я провел немало походов во славу Рима, и хоть теперь я проклятый людьми и богами гладиатор, сердце мое — это сердце солдата!
Бог заговорил непонятно, но я все-таки понял, что это какой-то другой бог, не Марс. А еще понял, что он хочет и дальше врачевать мои раны, теперь уже на спине. Может быть, это какой-то малый бог, помощник Марса, покровитель знахарей на войне?
Уже вскоре я себя чувствовал совсем хорошо. Когда бог снял с меня чудесного врачующего зверя, я приложил руку к груди и назвал свое имя:
— Квинт. А как зовут тебя, великий воин и врачеватель?
И вот тут он, кажется, понял меня. Дружелюбно улыбнувшись, он приложил руку в дивно пошитой перчатке с обрезанными пальцами к своему грудному доспеху и отчетливо произнес:
— Сержант Петров.
— Отныне, я твой верный раб, мой новый бог Сержант Петров, — торжественно сказал я. — И раз мы в подземном царстве, я твой раб навечно! Дозволь мне умереть за тебя столько раз, сколько потребуется!
Мой новый бог Сержант Петров так ласково улыбнулся мне, как не улыбалась верно и родная мать. И я понял, что за этого бога готов снова ринуться в гущу кимров, невзирая на раны, голод и почти полностью истребленный легион за спиной. И не надо мне иной награды, чем эта изумительно щедрая на дружескую теплоту, белозубая улыбка.
Он что-то сказал мне, жестами указывая на маленький закуток, где лежали красивые ткани. Мне показалось, что он хочет, чтобы я лег спать. Сама мысль о том, что в подземном царстве смерти есть лечение и сон, казалась весьма странной, но я послушно пошел и лег, где было указано. И закрыл глаза. Но перед тем, как провалиться в целительную тьму, я сказал своему новому богу:
— Если бы я знал, какой бог-воин ожидает меня в царстве Плутона, я уже давно бы и сам бросился на меч.
Мой новый бог Сержант Петров еще что-то говорил, но я уже даже слов не разбирал и вскоре провалился в целительный сон.
Странный парень, назвавшийся Квинтом, выглядел таким простодушным и был так трогателен, что Петров впервые в жизни ощутил странное чувство почти отеческой заботы. Хотя внешне на ребенка здоровяк не походил совсем. Тем более, что его крепкое тело покрывало множество старых шрамов. Откуда вытащила адская машинка Решателя этого чудака, теперь не смог бы сказать никто. Ведь те, кто создавал Решатель, уже не одну сотню лет, как исчезли с лица Земли. И тот факт, что это устройство было найдено, и люди его даже научились использовать, пусть и не по назначению, уже можно было считать чудом из чудес.
Квинт лежал на кровати, предназначенной для охраны капонира, а сержант Петров, обеспокоенный затянувшимся боем, который вели его товарищи в комплексе, нервно ходил от одной стены до другой. Каждый раз, проходя мимо двери, он выглядывал наружу, в холодную безветренную ночь, и прислушивался к установившейся тишине.
Монтаж неизвлекаемой мины не должен был занять много времени. Хотя, если основной сапер группы погиб при штурме, времени могло потребоваться несколько больше запланированного.
— Хуже нет, чем неизвестность, — с мукой в голосе сказал Петров, глядя на засыпающего Квинта. — Эх, сбегать бы, посмотреть в чем дело… Но нельзя. Я должен сидеть здесь, чтобы задержать подмогу, если Решатель вдруг перестанет работать. Хорошо тебе, наверное, Квинт. Живешь себе спокойно на Марсе, и знать не знаешь, что у нас тут, на Земле, уже сорок с лишним лет идет уничтожение людей, как вида. И сегодня, здесь и сейчас, у нас последний шанс сохранить хотя бы часть своего мира.
Квинт вроде бы и не спал, но смотрел на Петрова мутными глазами. Правда, сержанту уже не было важно, понимает ли его странный почти нагой человек. Возможность выговориться нужна была как воздух.
— Мы даже не знаем, кто они, эти пришельцы, — продолжал Петров. — Откуда взялись и почему уничтожают нас на протяжении многих лет. Сперва мы думали, что они восхищаются нами — ведь они меняют свои тела, делая их похожими на человеческие. Нам и в голову не приходило, зачем им все эти перекачанные мышцы. Вот ты, Квинт, по нашим меркам очень даже крепкий пАрень, но по сравнению с ними все равно будешь выглядеть невзрачно. Так вот, когда они научились нашей речи, вдруг выяснилось, что это такая попытка нас унизить. Мол, мы не умеем пользоваться тем, что дала нам природа. Дико, правда? Вот и мы долго не понимали, да и не верили.
Петров подошел к двери, приоткрыл ее, прислушался.
— Здесь у них устроен пункт связи со своим миром, — продолжал Петров, возвращаясь к своему почти собеседнику. Много наших погибло, чтобы узнать точные координаты этого места. И не знаю, сколько еще рассталось с жизнью, чтобы запустить Решатель. Это древняя штука про которую никто ничего толком не знал. Но оказалось, что она может перебрасывать людей сразу на тысячи километров. Без какой-либо техники. Просто — ррраз! И ты на месте.