Как из да́леча было из чиста поля,

Из-под белые березки кудреватыи,

Из-под того ли с-под кустичка ракитова

А й выходила-то турица златорогая{99},

И выходила-то турица со турятами,

А й расходилися туры да во чистом поле,

Во чистом поле туры да со турицою.

А й лучилося турам да мимо Киев-град идти,

А й видли над Киевом чудны́м-чудно,

10 Видли над Киевом дивны́м-дивно:

По той по стены по городовыи

Ходит девица душа красная,

А на руках носит книгу Леванидову{100},

А не тольки читае, да вдвои́ плаче.

А тому чуду туры удивилися,

В чистое поле возвратилися,

Сошлися со турицей, поздоровкалися:

«А ты здравствуешь, турица наша матушка!»

— «Ай здравствуйте, туры да малы детушки!

20 А где вы, туры, были, что вы видели?»

— «Ай же ты турица наша матушка!

А й были мы, туры, да во чистом поле,

А лучилося нам, турам, да мимо Киев-град идти,

А й видели над Киевом чудным-чудно,

А й видели над Киевом дивным-дивно:

А по той стены по городовыи

Ходит-то девица душа красная,

А на руках носит книгу Леванидову,

А не столько читает, да вдвои́ плаче».

30 Говорит-то ведь турица родна матушка:

«Ай же вы туры да малы детушки!

А й не девица плачет, да стена плаче,

А й стена та плаче городовая,

А она ведает незгодушку над Киевом,

А й она ведает незгодушку великую».

А из-под той ли страны да с-под восточныя

А наезжал ли Батыга{101} сын Сергеевич,

А он с сыном со Батыгой со Батыговичем,

А он с зятем Тараканчиком Корабликовым,

40 А он со черным дьячком да со выдумщичком{102}.

А й у Батыги-то силы сорок тысячей,

А у сына у Батыгина силы сорок тысячей,

А у зятя Тараканчика силы сорок тысячей,

А у черного дьячка, дьячка-выдумщичка,

А той ли, той да силы счету нет,

А той ли, той да силы да ведь смету нет:

Соколу будет лететь да на меженный долгий день,

А малою-то птичике не о́блететь.

Становилась тая сила во чистом поле.

50 А по греху ли то тогда да учинилося —

А й богатырей во Киеве не лучилося:

Святополк-богатырь на Святыих на горах,

А й молодой Добрыня во чистом поле,

А Алешка Попович в богомольной стороны,

А Самсон да Илья у синя́ моря.

А лучилося во Киеве голь кабацкая{103},

А по имени Василий сын Игнатьёвич.

А двенадцать годов по кабакам он гулял,

Пропил, промотал всё житье-бытье свое,

60 А й пропил Василий коня доброго,

А с той ли-то уздицей тесмяною,

С тем седлом да со черкальскиим,

А триста он стрелочек в залог отдал.

А с похмелья у Василья головка болит,

С перепою у Василья ретиво сердцо́ щемит,

И нечем у Василья опохмелиться.

А й берет-то Василий да свой тугой лук,

Этот тугой лук Васильюшко разрывчатой,

Налагает ведь он стрелочку каленую,

70 А й выходит-то Василий вон из Киева,

А стрелил-то Василий да по тем шатрам,

А й по тем шатрам Василий по полотняным.

А й убил-то Василий три головушки{104},

Три головушки Василий, три хорошеньких:

А убил сына Батыгу Батыговича,

И убил зятя Тараканчика Корабликова,

А убил черного дьячка, дьячка-выдумщичка.

И это скоро-то Василий поворот держал

А й во стольнёй во славной во Киев-град.

80 А это тут Батыга сын Сергиевич,

А посылает-то Батыга да скоры́х послов,

Скорых послов Батыга виноватого искать.

А й приходили-то солдаты каравульние,

Находили-то Василья в кабаки́ на печи,

Проводили-то Василья ко Батыги налицо.

А й Василий от Батыги извиняется,

Низко Василий поклоняется:

«Ай прости меня, Батыга,

Во такой большой вины.

90 А убил я три головки хорошеньких,

Хорошеньких головки, что ни лучшеньких:

Убил сына Батыгу Батыговича,

Убил зятя Тараканчика Корабликова,

Убил черного дьячка, дьячка-выдумщичка.

А со похмелья у меня теперь головка болит,

А с перепою у меня да ретиво сердцо́ щемит.

А опохмель-ка меня да чарой винною,

А выкупи-ка мне да коня доброго,

С той ли-то уздицей тесмяною,

100 А с тем седлом да со черкальскиим,

А триста еще стрелочек каленыих.

Еще дай-ка мне-ка силы сорок тысячей,

Пособлю взять-пленить да теперь Киев-град.

А знаю я воротца незаперты,

А незаперты воротца, незаложенные

А во славный во стольнёй во Киев-град».

А на ты лясы́ Батыга приукинулся{105},

А выкупил ему да коня доброго,

А с той ли-то уздицей тесмяною,

110 А с тем седлом да со черкальскиим,

А триста-то стрелочек каленыих.

А наливает ему чару зелена вина,

А наливает-то другую пива пьяного,

А наливает-то он третью меду сладкого,

А слил-то эти чары в едино́ место, —

Стала мерой эта чара полтора ведра,

Стала весом эта чара полтора пуда.

А принимал Василий едино́ю рукой,

Выпивает-то Василий на единый дух,

120 А крутешенько Василий поворачивался,

Веселешенько Василий поговариваё:

«Я могу теперь, Батыга, да добрым конем владать,

Я могу теперь, Батыга, во чистом поле́ гулять,

Я могу теперь, Батыга, вострой сабелкой махать»

И дал ему силы сорок тысящей.

А выезжал Василий во чисто полё,

А за ты эты за лесушки за те́мные,

А за ты эты за горы за высокие,

И это начал он по силушке поезживати,

130 И это начал ведь он силушки порубливати,

И он прибил, прирубил до единой головы.

Скоро тут Василий поворот держал,

А приезжает тут Василий ко Батыги налицо,

А й с добра коня Васильюшка спущается,

А низко Василий поклоняется,

Сам же он Батыге извиняется:

«Ай прости-ка ты, Батыга,

Во такой большой вины.

Потерял я ведь силы сорок тысящей.

140 А со похмелья у меня теперь головка болит,

С перепою у меня да ретиво сердцо щемит,

Помутились у меня да очи ясные,

А подрожало у меня да ретиво сердцо.

А опохмель-ка ты меня да чарой винною,

А дай-ка ты силы сорок тысящей,

Пособлю взять-пленить да я Киев-град».

А на ты лясы Батыга приукинулся,

Наливает ведь он чару зелена вина,

Наливает он другую пива пьяного,

150 Наливает ведь он третью меду сладкого,

Слил эты чары в едино место, —

Стала мерой эта чара полтора ведра,

Стала весом эта чара полтора пуда.

А принимал Василий единою рукой,

А выпивал Василий на единый дух,

А й крутешенько Василий поворачивался,

Веселешенько Василий поговаривае:

«Ай же ты Батыга сын Сергиевич!

Я могу теперь, Батыга, да добрым конем владать,

160 Я могу теперь, Батыга, во чистом поле гулять,

Я могу теперь, Батыга, вострой сабелькой махать».

А дал ему силы сорок тысящей.

А садился Василий на добра коня,

А выезжал Василий во чисто полё,

А за ты эты за лесушки за темные,

А за ты эты за горы за высокие,

И это начал он по силушке поезживати,

И это начал ведь он силушки порубливати,

И он прибил, прирубил до единой головы.

170 А разгорелось у Василья ретиво сердцо,

А й размахалась у Василья ручка правая,

А й приезжает-то Василий ко Батыги налицо,

И это начал он по силушке поезживати,

И это начал ведь он силушки порубливати,

А он прибил, прирубил до единой головы.

А й тот ли Батыга на уход пошел,

А й бежит-то Батыга, запинается,

Запинается Батыга, заклинается:

«Не дай боже, не дай бог, да не дай детя́м моим,

180 Не дай детям моим да моим внучатам

А во Киеве бывать да ведь Киева видать!»

Ай чистые поля были ко О́пскову{106},

А широки раздольица ко Киеву,

А высокие ты горы Сорочинские,

А церковно то строенье в каменной Москвы,

Колокольнёй-от звон да в Нове-городе,

А й тертые колачики Валдайские,

А й щапливы щеголиви в Ярославе-городе,

А дешёвы поцелуи в Белозерской стороне,

190 А сладки напитки во Питере,

А мхи ты, болота ко синю́ морю,

А щельё, каменьё ко сиверику,

А широки подолы пудожаночки,

А й дублёны сарафаны по Онеги по реки,

Толстобрюхие бабенки лёшмозёрочки,

А й пучеглазые бабенки пошозёрочки{107}.

А Дунай, Дунай, Дунай,

Да боле петь вперед не знай.