А-й из-за Дону, Дону, Дунай-Дунай,

Поднимался вор собака Кудрёванко-царь

И под тот же стольний красён Киев-град.

В ёго сорок царей, сорок царевичей,

И сорок королей, сорок королевичей,

И со тем же со сыном он со Коршуном,

И со тем же со зятём он со Коршаком, —

И под каждым царем силы по сороку тысячей,

И под каждым королем по сорок тысячей,

10 Под любимым-то сыном триста тысячей,

Под любимым-то зятём двести тысячей,

Под самим Кудрёванком числа-смету нет.

И подходили они под красён Киев-град,

И разоставили шатры чернополотняны, —

И приумолкла луна да светла месяца,

И закрыло-де свет до солнца красного

И от того-де от пару лошадиного,

И от того-де от духу от татарского.

А-й говорил-де-ка тут да Кудрёванко-царь:

20 «Уж вы ой еси, мои да слуги верные!

Еще кто из вас бывал да на святой Руси,

Кто умеёт по-русски речь гово́рити,

А кто можот же нынче послом по́словать?»

Говорил-де-ка Вася-королевич млад:

«Я бывал-де-ка, Вася, на святой Руси,

Я умею по-русски речь говорити,

Я могу-де-ка, Вася, послом пословать».

И говорил же ведь тут да Кудрёванко-царь:

«Ты садись-кася, Вася, на рыменчат стул,

30 Ты пиши-ка ёрлоки да скорописчаты,

Ты пиши, набивай да красным золотом,

Ты садись-кася, Васька, на добра коня,

Ты вези ёрлоки да в красён Киёв-град».

И тут где-ка Васька не ослышался,

Он садился-де-ка, Васька, на ременчат стул,

Он писал ёрлоки да скорописчаты,

Он писал, набивал да красным золотом,

Он скоре же того да запечатывал.

И садился тут Васька на добра коня,

40 Он поехал-де, Вася, в красён Киёв-град,

Он полём-то едёт, не дорогами,

И в город заезжаёт не воротами,

Мимо те он стены городовые,

Мимо круглы ти башни наугольния, —

Он прямо ко Владимиру на широкой двор.

Он поставил коня да середи двора,

И не приказана коня, да не привязана,

Он сам-де пошел да светлу светлицу.

Он двери отпират да с пяты на пяту,

50 Запираёт он двери скрепка-накрепко,

Он не кстит-де своёго лица черного,

Он с князём Владимиром не здоровался,

А княгины Опраксеи челом не бьет,

Он князям, боярам головы не гнет,

Он клал ёрлоки да на дубовой стол,

И стал-де во место во посыльнёё,

Да ко той он к ободверинке дубовое.

И говорил-де-ка тут да всё Владимир-князь:

«Уж ты ой есь, стар казак Илья Муромец!

60 Ты бери-ка ерлыки да скорописчаты,

Ты бери-ка ерлыки да распечатывай,

И распечатывай ерлыки, да вслых прочитывай».

И тут-де Илейка не ослышался,

Он брал ёрлоки да скорописчаты,

Он читаёт ёрлоки да скорописчаты,

Он читал ёрлоки да головой качат:

«А-й еще грозно нынь у вора написано.

Да и страшно у собаки напечатано:

„Уж я Киев-от град да я в полон возьму,

70 Уж князя Владимира под меч склоню,

Я княгину Опраксию за себя возьму,

Уж я божьи ти церкви все под дым спущу,

Я честны ти монастыри все ро́зорю,

Я над че́стныма вдовами да надругаюся“».

И говорил тут-де Владимир таково слово:

«Уж ты ой еси, Васька-королевич млад!

Уж ты дай-кась нам строку хошь на три года».

Не даваёт Васька строку ту на три года.

«Уж ты дай-кась нам строку хошь на три месяца».

80 И не даваёт Васька строку на три месяца.

«Уж ты дай-кась нам строку хошь на двенадцать дён, —

Да бессрочных на земли ведь прежде не было:

Мы пойдем нынь на дело-то на ратноё,

Да на то побоищо на смертноё,

Да ведь надобно же ведь тут нам покаяться,

И покаяться нам, да причаститися».

Дает им Васька строку на двенадцать дён.

И пошел-де-ка Васька из светлой грыдни,

Он садился-де-ка, Васька, на добра коня,

90 И уехал он во силу да во неверную.

И говорил где-ка Владимир таково слово:

«Уж ты ой еси, стар ка́зак Илья Муромец!

Ты бери-кася трубочку подзорную,

Мы пойдем-ка с тобой да на высок балкон,

Мы посмотрим-ка силу ту неверную».

И брал тут Илейка трубку подзорную,

И выходят они да на высок балкон,

И смотрели да по чисту полю,

И во все во чотыре во стороночки, —

100 И во чистом поле силы только синь сине́т.

«Пойдем-ка, Илейка, в светлу светлицу».

И заходят они да светлу светлицу,

И говорил тут Владимир таково слово:

«Уж ты ой есь, стар казак Илья Муромец!

Ты садись-кась, Илейка, на рыменчат стул,

Ты выписывай русских всех богатырей».

Тут-де Илейка не ослышался,

Он садился, Илейка, на ременчат стул,

А говорит тут Владимир таково слово:

110 «Во первых пиши Самсона Колыбанова,

Во вторых пиши Добрынюшку Микитича,

Во третьих пиши Олёшеньку Поповича,

И во четвертых Гаврыла Долгополого,

Во пятых Луку Толстоременника,

Ты Луку-де, Матфея, детей боярскиих,

Еще пиши Рощу Росшиби колпак,

Росшиби колпак Рощу со племянником, —

И промеж тем ты, Илейка, кого сам ты знашь».

И тут-де Илейка не ослышался,

120 Он выписал тридцать без единого,

А тридцатой-от сам да Илья Муромец.

И говорил тут Илейка таково слово,

Он призвал Олёшеньку Поповича:

«Уж ты ой еси, Олёшенька Попович млад!

Поезжай-ка, Олёша, по святой Руси,

Собирай ты, Олёша, всех богатырей, —

У тебя хоша коничёк-от маленькой,

И маленькой коничёк, удаленькой».

И тут-де Олёша не ослышался,

130 Он поехал, Олёша, по святой Руси:

Он полём-то едёт, как сокол летит,

Он горы ти, долы промеж ног берет,

Он мелки ти реки перескакиват.

Он объехал, Олёша, по святой Руси,

Он собрал-де русских всех богатырей.

Приезжали они да в красён Киев-град,

И повелся у Владимира почесьён пир,

И все они на пиру да напивалися,

Они все на честном да наедалися,

140 Они все же ведь тут да пьяны-весёлы.

И пошли-де они тут по городу,

И по тем же по царевым бо́льшим кабакам,

Они пьют зелено вино, вино безденёжно.

И говорят же тут князя ти ведь, бояра:

«Уж ты батюшко Владимир стольне-киевской!

Уже пьют у нас богатыри зелено вино,

Они пьют зелено вино безденёжно,

И об ратнём-то деле не печалятся,

И хотят они уехать вон из Киева».

150 И тут же Владимир стольне-киевской

И посылаёт же он да слугу верную:

«Ты поди-кася, моя да слуга верная,

Созови ты старого Илья Муромца».

И тут-де слуга да не ослышалась,

Пошла по царевым большим кабакам,

И пришла ко старому Ильи Муромцу:

«Уж ты ой есь, стар казак Илья Муромец!

Тебя звал-де-ка ныниче Владимир-князь».

И тут-де Илейка не ослышался,

160 И приходит ко Владимиру во грыдёнку:

«Уж ты батюшко Владимир стольне-киевской!

Для чего же ты меня да нынче требуёшь?»

Говорил тут Владимир таково слово:

«И вы пьите́, вы нынче проклаждаетесь,

Вы об ратнём-то деле не печалитесь,

Хотите́ вы уехать вон из Киёва».

Говорил тут Илейка таково слово:

«Уж ты батюшко Владимир стольне-киевской!

Ты глядишь на бояр на кособрюхиих».

170 И сам пошел-де-ка да из светлой грыдни,

И собрал-де он всех товарыщов.

И брали сороковку зелёна вина,

И выходили из города из Киёва,

Они пили-де там да зелёно вино,

Они пили-де там да трои суточки.

И на третьи ти сутки просыпаются,

И говорил тут Илейка таково слово:

«А уж вы ой еси, мои да слуги верные,

Уж вы русски могучие богатыри!

180 Уж нам полно же пить да зелёно вино, —

Да выходит же нам да времё срочноё,

Надо ехать на дело то ратноё,

И на то же на побоищо на смертноё».

Срядились удалы добры молодцы,

И садились они да на добрых коней,

И поехали они да во чисто полё.

И выехали да во чисто полё,

И разоставили шатры белополотняны,

И говорил тут Илейка таково слово:

190 «Уж вы ой еси, дружинушки хоробрые!

Еще кто из нас поедёт во чисто полё,

И к тому же царищу ту Баканищу?

Тебе ехать, Олёшенька Попович млад, —

Уж ты силой не силён, да напу́ском смел,

Потеряшь ты свою да буйну голову;

Тебе ехать, Добрынюшка Микитич млад, —

Ты не знашь, обойтись да как с Баканищом,

Потеряшь ты свою да буйну голову.

Мне само́му, видно, ехать во чисто полё».

200 Садился тут Илейка на добра коня,

Он поехал, Илейка, во чисто полё,

Он приехал к царищу ту Баканищу,

Он заходит, Илейка, во черён шатер:

«Уж ты здравствуй, ты царищо ты Баканищо!»

— «Уж ты здравствуй, удалой доброй молодец!

А у вас-де-ка нынче на святой Руси

И какой-то есь стар казак Илья Муромец?{95}

Да лёжит про ёго славушка великая.

И сколь он велик да в толщину сколь толст?»

210 И говорит тут Илейка таково слово:

«Не велик он, не мал, — да только в мой-от рост».

— «И много ле он да хлеба-соли ест?»

— «Он ест по три калачика круписчатых,

По три чары-де он да зелена вина».

— «И никакой тут у вас сильный богатырь, —

И на долонь посажу и другой пры́тяпну,

И останется тут только мокро́ одно».

И говорил тут Илейка таково слово:

«А уж ты ой есь, царищо ты Баканищо!

220 А ты много ле к выти хлеба-соли ешь,

Хлеба-соли-де ешь да пива с медом пьешь?»

— «Ем я по три печи хлеба-то печёного,

По три туши мяса-то я варёного,

И по три бочки-де я да зелёна вина».

Говорил тут Илейка таково слово:

«А у нас-де-ка нынь да на святой Руси

А была така собака та обжорчива:

Она крови-олови́ны да охваталася,

Со то же собачищу и смерть пришла».

230 Царищу эти речи не в любе́ пали,

За велику досаду показалися,

Он хватил же свою да саблю вострую,

Он хотел срубить у Илейки буйну голову.

И на то-де Илеюшка ухватчив был,

Увёрнулся под пазуху под правую,

И махнул он своей да саблей вострое,

И срубил у царища буйну голову, —

И улетело ёго тулово проклятоё,

Убило ихных двенадцать тут богатырей.

240 Тут и выскочил Илейка из черна шатра,

Закричал-де-ка он да громким голосом:

«Уж вы ой еси, дружинушки хоробрые,

А все русские могучие богатыри!

Поезжайте вы скоре да во чисто полё,

Вы рубите всю силу ту неверную».

И тут-де они да не ослышались,

Садились на своих да на добрых коней,

И сами говорят да таково слово:

«Мы кого же нынь оставим у белых шатров?

250 Мы оставим Луку-де, Матфея, детей боярскиих.

Мы приёдем с дела-то всё с ратного,

Мы с того же с побоища со смертного, —

Щобы нас кому ведь да проздравити».

И поехали они да во чисто полё,

И рубили они силу ту неверную:

И на праву руку махнут — и тут улица,

На леву руку махнут — да переулками,

А которо они рубят, вдвоё конем топчут.

Да зачиркала сабелька та вострая,

260 Забренчала кольчужина серебряна, —

Застонали поганы и татаровья.

И прибили они всю силу неверную.

А увидели тут-де из белых шатров

И Лука-де, Матфей, дети боярские,

И сами говорят да таково слово:

«Уже что же нам сила та неверная?

Была бы у нас на нёбо-то листница {96}—

Прирубили бы мы всю силу небесную».

И тут-де-ка нонь сила неверная, —

270 А которого рубили ведь как надвоё,

Из того-де стаёт да два татарина,

А которого рубили они натроё,

Из того-де стаёт да три татарина.

Они снова напускались рубить силу неверную, —

Они сколько же рубят, нету убыли.

И говорил тут стар казак Илья Муромец:

«Уж вы ой еси, дружинушки хоробрые,

Уж вы сильни могучие богатыри!

Нам живыма с мертвыма не ратиться,

280 И отступите вы от дела-то от ратного».

И повалилася вся сила неверная.

И поехали они да ко белым шатрам.

И стречают два брата-то Суздальца,

А Лука-де, Матфей, дети боярские:

«И вам бог помощь, удалы добры молодцы,

И проздравляём-то мы вас с Камским-то побоищом{97}».

И тут садились они да на добрых коней,

И поехали они да в красён Киев-град,

А стречаёт тут князь да наш Владимир-от,

290 И со той он княгиной со Опраксеей:

«Уж вы ой есь, удалы добры молодцы,

Уж вы сильни могучие богатыри!

И проздравляём вас с Камским-то побоищом.

Проходите ко мне во светлу светлицу,

И добро жаловать ко мне да на почесьён пир».

И проходили они во светлу светлицу,

И садилися они за дубовы́ столы,

И повелся у Владимира почесьён пир.

Они все же на пиру да напивалися,

300 Они все на честном да наедалися.

Идет у их пир нонь да навеселе,

И проздравляёт их князь-от Владимир-от

И со той их победой со татарское.

Говорил тут Илейка таково слово:

«Благодарю тебя покорно ведь, Владимир-князь,

И со той вас княгиной со Опраксеей,

Со всема ведь с вашима слугами верныма».