Бошан был готов умереть.

Он стоял на вершине холма, и смотрел вниз с широкого, поросшего травой склона, спускавшегося к речушке, неподвижно замершей в этот жаркий полдень. В кронах виргинских дубов замерли птицы, даже ветер стих, и долина погрузилась в напряженное молчание. Казалось, весь мир затаил дыхание.

А потом он увидел их – солдат в синих мундирах, цепочкой пробиравшихся вдоль каменистого вала на другом берегу реки. Даже издалека Бошан мог разглядеть мушкеты и поблескивающие на солнце пуговицы.

Спустя мгновение солдаты ринулись в атаку.

Бошан не раздумывал. Что есть мочи он помчался вниз по склону, к зарослям высокой травы на берегу. Он бежал, не разбирая дороги; перед глазами все скакало и прыгало. Впереди маячили камыши, сквозь них мерцала осколками стекла мутная вода. Из-под сапог, как брызги, врассыпную разлетались кузнечики и букашки. Он не чувствовал под собой ног – они двигались сами по себе, тяжело и часто молотили по неровной земле, жадно заглатывая пространство.

Позади раздался дикий рев – его люди перевалили через вершину холма и ринулись следом за ним.

Там, внизу, юнионисты[36] вскинули ружья и открыли огонь с другого берега. Выстрелы трещали так, словно в библиотеке кто-то ронял тяжелые книги на пол.

Бошан не успел и глазом моргнуть, как оказался в самой гуще боя.

Его люди отстреливались на бегу, останавливаясь, только чтобы перезарядить оружие или, словив пулю, повалиться на землю с застрявшим в горле криком. Теперь кричали все, сотрясая воздух боевым кличем конфедератов[37] и предсмертными воплями.

Не всякий смог бы отличить одно от другого.

Сделав последний рывок, Бошан, задыхаясь и пошатываясь, замедлил бег, перешел на быстрый шаг и, наконец, остановился посреди поляны. Его люди вели открытый бой с противником на обоих берегах, и повсюду, сколько хватало глаз, кипела рукопашная. Мимо него пробежал солдат и рухнул на землю, хватаясь за грудь.

Бошан сморгнул заливающий глаза пот и впился взглядом в одного из снайперов юнионистов, засевшего за каменной грядой метрах в двадцати.

На него накатило внезапное спокойствие. Время как будто замерло. Бошан остро и почти мучительно ощущал запахи пыли и пороха, кипарисов и гниловатой речной воды, дыма и пота, лошадей и свежей крови, отдающей ржавчиной. Все остальное – боевые приказы, город, который они поклялись защищать, человеческие жизни – перестало существовать.

Даже звуки боя становились все невнятней, пока их и вовсе не заглушил стук его сердца.

Снайпер оказался деревенским парнем, немногим старше самого Бошана. Бошан разглядел направленный на него мушкет янки – такой же, как у него, «Спрингфилд» 58-го калибра. Стрелок немного расслабился, и уверенность разлилась по его лицу, когда он прицелился. С такого расстояния промазать было почти невозможно.

Прозвучал сухой выстрел, и что-то полыхнуло в горячем воздухе. Бошан увидел взметнувшееся облачко дыма.

Улыбаясь, он просто ждал…

И ничего не почувствовал.

Снайпер моргнул, уверенный, что попал в цель. Бошан, все еще улыбаясь, потянулся к штыку. Сверкнул наточенный клинок, и Бошан залюбовался игрой света на заостренном боевом конце.

Сделай это. Сделай сейчас.

Он аккуратно провел острием по запястью, надрезая кожу: кровь закапала на мушкет, стекая по стволу. А потом Бошан прицелился в янки, вдохнул и медленно выдохнул, одновременно нажимая на спусковой крючок.

Отдачей сильно толкнуло в плечо, и голова синемундирника исчезла в облаке крови и осколков черепа, а тело разлетелось в клочья.

Бошан перевел дух.

Время очнулось и снова побежало вперед. Вернулись звуки дня. Вокруг кричали – его люди, люди неприятеля, все люди в этом безумном, захлебывающемся кровью мире. Когда 32-е подразделение его полка всей своей мощью обрушилось на укрепления северян, Бошан испытал пьянящий восторг, голова на миг закружилась.

Он поднял руку, заслоняясь от слепящего солнца. Там, впереди, над городом Мишнс-Ридж, еще развевался флаг конфедератов. При виде стяга, гордо реющего в бескрайнем синем небе, у него перехватило горло. Он снова вскинул мушкет, но не стал его перезаряжать.

Вместо этого он направил ствол вверх. Откуда-то слева на него таращился, раскрыв рот, один из его солдат, рядовой по имени Гэмбл.

– Что… – Гэмбл пытался отдышаться. – Что случилось?

Бошан лишь усмехнулся в ответ. Он чувствовал, как дрожит воздух, будто оживая от прикосновения к его коже. Мистическое величие происходящего будоражило его, адреналином бежало по нервам.

– Я прикончил его.

– Ты его убил?

– Так точно, – ответил Бошан, продолжая улыбаться.

– Но как?

– Очень просто. – Бошан повернул окровавленный ствол мушкета, направляя штык в изумленное лицо рядового, и резким движением вонзил клинок в правый глаз Гэмбла.

Рядовой испустил крик, но уже не воинственный клич, а протяжный вой боли и ужаса.

Как поросенок под ножом мясника, усмехнулся про себя Бошан.

Гэмбл рухнул на землю, зажимая глаз окровавленными пальцами, и перекатился на бок. Бошан вогнал ему штык между ребер, перевернул обратно и заколол в сердце.

Стало тихо.

Бошан поднял голову.

Поле битвы снова утонуло в безмолвии. Не было слышно даже шепота ветерка. Люди по обе стороны баррикад опустили оружие и уставились на него с выражением искреннего недоумения на лицах. Казалось, будто Всевышний – или еще какое божество – взял и разом все прекратил.

С того места, где он стоял один посреди поля, Бошан устремил взгляд через вал южан на козлы, отгораживающие театр военных действий от стоянки, забитой рядами сверкающих на солнце легковушек, автофургонов и мотоциклов. Зрители – мужчины, женщины, дети – все смотрели на него. Некоторые отворачивались, закрывая детям глаза.

Из репродуктора грянула бравурная музыка. Бошан отчетливо расслышал женский голос:

– Это ведь настоящая кровь, да?

– Дэйв?..

Какой-то человек в форме конфедерата и шляпе с широкими опущенными полями бросился к нему. Вещевой мешок хлестал его по левому бедру. Увидев окровавленный труп Гэмбла у ног Бошана, он замер, побледнел и на мгновение потерял дар речи.

– Дэйв… Господи, старик… что ты наделал?!

Бошан огляделся по сторонам, снова улыбнулся и приставил острие штыка себе под самый подбородок, ощущая прикосновение остро заточенного лезвия к мягкой коже.

– Война – это ад, – произнес он и ударил штыком вверх.