Ездил-то Чурилушка он Плёнкович,

Ездил он по да́лечу-дале́чу по чисту́ полю.

На своем-то ездил на добром коне,

Во своем он ездил ковано́м седле.

Седелышко было его черкальское,

Подстегнуто было двенадцать тугих по́дпругов.

Подпруги были да все шелко́вые,

Пряжечки были да золоченые,

А шпенечики были булатные;

Еще шелк не рвется, как булат не гнется,

Красно золото с земли оно не ржавеет, —

Не ради красы, не ради бодрости,

А ради крепости богатырския,

Добрый конь чтобы с-под него не выпрянул.

Ехал он по городу по Киеву,

Забирать дружину на почестен пир,

И заехал он к Пермяту ко Васильевичу

Под тое окошечко косевчато.

Бьется-то он тут колотится

Сквозь тую блезну да сквозь хрустальную.

Отворяет тут окошечко косевчатое,

Выскакивает оттуль девушка поваренная

И сама-то говорит да таково слово:

«Еще нет у нас в доме-то хозяина,

Он уехал во божью церковь,

Богу там он да молитися,

Чудным образам он да поклонитися».

Услышала Катерина тут Микулична,

Она бьет-то девку по белу́ лицу,

Сама-то говорит ей таково́ слово:

«Ай же ты девка-страдница!

Только знала бы ты, девка, шти-кашу варить,

Шти-кашу варить, работников кормить,

Не твое бы дело гостей отказывать».

Тут выходит она на сенечки на белые

И на те переходечки на частые,

Сама выходит Катерина Микулична,

Выходит она на широкий двор

И встречает удала добра молодца,

Еще Чурилушку да Плёнковича.

И берет его за ручки за белые,

За его перстни да за злаченые,

И целовала в уста его саха́рные,

Провела его коня доброго

На свою конюшню на стоялую,

И провела его в свою белую во комнату.

Садился Чурила играть с ей во шахматы:

Еще раз-то он играл да ю по́играл,

Еще другой-то играл да ю по́играл,

А третий-то раз ей и ступить не дал.

Тут возговорит Катерина Микулична:

«Ай же ты упавый добрый молодец,

Еще молодой Чурилушка ты Плёнкович!

А знать-то мне с тобой играть во шахматы,

А знать-то мне да на тебя смотреть,

А как белое-то тело у меня ходуном ходит,

А к белому-то телу да рубашка льнет!

А как делал бы ты дело повеленое,

Скидывал бы ты шапочку, клал на стопочку,

Однорядочку снял бы, клал на грядочку,

А зелен сафьян сапожки снял бы, клал под лавочку,

Да ложился спать бы на кроваточку,

На тую кроваточку на тесовую,

Да на эту-то перину на пуховую,

Да на то на круто-складно на зголовьице

Да под теплое одеялышко под соболиное».

Скидывался тут Чурилушка Плёнкович:

Однорядочку снял да клал на грядочку,

А зелен сафьян сапожки клал под лавочку,

И ложился спать он на кроваточку,

На тую кроваточку на тесовую

Да на эту он перину на пуховую,

Да на то круто-складно на зголовьице,

Да под то одеялышко под соболиное.

Тут-то Катерина Микулична.

Скидыва́лася она в тонкую рубашечку без пояса,

Ложилася тут же на кроваточку,

На тую кроватку на тесовую

И на тую перинку на пуховую,

На то на круто складно на зголовьице

И под то под тепло одеялышко соболиное.

Услыхала там девушка поваренна,

Поваренная девка, всё челядинна,

Выходит-то девка на белы́ сени,

Сама-то говорит да таково слово:

«Я пойду-то, девка, на божью церковь,

Скажу-то Пермяту сыну Васильевичу».

Услышал тут Чурилушка Плёнкович:

«Ай же ты, девка-страдница!

Не ходи-ко ты, девка, во божью церковь,

Не сказывай Пермяту сыну Васильевичу,

А возьми-ко ты денег пятьдесят рублей,

А когда ты, девушка, замуж пойдешь,

Подарю я тебе косяк камки,

Еще дорогой камочки заморския».

Ничего того девушка не послушалась,

Пошла-то она да во божью церковь.

Пришла-то она да во божью церковь,

Крест-то кладет по-писаному,

А поклоны-то ведет по-ученому,

На все ли четыре на стороны,

Пермяту сыну Васильевичу в особину:

«Ай же ты Пермят сын Васильевич!

Ты стоишь-то здесь да богу молишься,

Чудным образам ты да поклоняешься,

Над собою сам незгоды ты не ведаешь!

Еще есть у тя в доме нелюбимый гость,

Еще молодой Чурилушка Плёнкович,

И гуляет он со Катериною Микуличной».

Это слово-то ему не в любовь пришло,

Сам он говорит да таково слово:

«Ай же ты, девка, если быль говоришь,

Я буду тебя, девушка, жаловать,

А если ты мне, девка, ложь говоришь,

Я не дам тебе сроку на малый час,

Срублю тебе, девка, буйну голову!»

Выходит он на улицу на белую,

И садился-то он на добра коня.

Приезжает к своим палатам белокаменным,

И сам прошел в палаты белокаменны,

Сам он говорит да таково слово:

«Ай же ты Катерина Микулична!

Что же ты не зашла во божью церковь,

Богу-то там помолитися,

Чудным образам ты да поклонитися?»

Тут возговорит Катерина Микулична:

«Ай же ты Пермят сын Васильевич!

Ты не знаешь разве обрядов наших женскиих?

Еще нельзя-то мне идти да во божью церковь». —

«Ай же ты девка-страдница,

Все-то ты мне, девка, ложь говоришь.

Срублю я тебе, девка, буйну голову,

Не дам я тебе сроку на малый час!»

Жалобнешенько девушка заплакала,

Сама-то говорила таково слово:

«Ай же ты Пермят сын Васильевич!

Сходи-ко на свою конюшню на стоялую:

А как на твоей конюшне на стоялоей

Стоит-то там Чурилин добрый конь».

Сходил-то на конюшню на стоялую,

Увидел там коня доброго Чурилина

И приходит он в палаты в белокаменны.

Тут возговорит Катерина Микулична:

«Ай же Пермят сын Васильевич!

А ездил мой братец тот родимыя

И по далечу ездил он, по чисту полю,

Со Чурилушкой они да соезжалися

Да конями-то они там ведь поменялися,

Да приехал-то братец ко мне родимыя,

Да на Чурилином приехал на добро́м коне».

Тут возговорит Пермят сын Васильевич:

«Ай же ты девка-страдница,

Все ты мне, девка, ложь говоришь!

Я срублю тебе, девка, буйну голову».

Жалобнешенько девушка заплакала,

Сама-то говорит таково слово:

«Ай же ты Пермят сын Васильевич!

Сходи-ко во свою во теплую во ложню-ту,

А спит-то там Чурилушка, он не прохватится».

Он сходил во теплую во ложню-ту,

Он увидел Чурила-то Пленко́вича,

Заздынул он меч-то выше головы,

Срубил он Чуриле буйну голову.

Тут-то Чурилушке и славу поют.

Тут-то Катерина Микулична

Выходит она на сенечки на белые,

На те на переходички на частые:

«Ах ты старый пес, ты седая борода,

А сгубил ты удала добра молодца,

Еще молода Чурилушку Пленко́вича!»