Из-под той белой березы кудреватыя,

Из-под чудного креста Еландиева,

Шли-выбегали четыре тура златорогие,

И шли они бежали мимо славен Киев-град,

И видели над Киевом чудным-чудно,

И видели над Киевом дивным-дивно:

И по той стене городовыя

И ходит-гуляет душа красная девица,

Во руках держит божью книгу Евангелье,

Сколько не читает, а вдвое плачет.

Побежали туры прочь от Киева,

И встретили турицу, родную матушку,

И встретили турицу, поздоровалися:

«Здравствуй, турица, родная матушка!» —

«Здравствуйте, туры, малы деточки!

Где вы ходили, где вы бегали?» —

«Шли мы бежали мимо Киев славен град,

Мимо ту мимо стенку городовую,

Мимо те башни городовые,

И видели мы над Киевом чудным-чудно,

И видели мы над Киевом дивным-дивно:

И по той стене городовоей

Ходит-гуляет душа красная девица,

В руках держит божью книгу Евангелье,

Сколько не читает, вдвое плачет».

Говорит тут турица, родна матушка:

«Уж вы глупые, туры златорогие!

Ничего вы, деточки, не знаете:

Не душа красна девица гуляла по́ стене,

А ходила та мать пресвята Богородица,

А плакала стена мать городовая,

По той ли по вере христианския, —

Будет над Киев-град погибельё:

Подымается Батыга сын Сергеевич,

И с сыном Батыгом Батыговичем,

И с зятем Тараканником Каранниковым,

И с думным дьяком вором-выдумщиком».

У Батыги было силы набрано,

Набрано было силы, заправлено,

И было силы сорок тысячей;

И у сына Батыги Батыговича

Было силы тоже сорок тысячей;

И у зятя Тараканника Каранникова

Было силы тоже сорок тысячей;

И у думного дьяка вора-выдумщика

Было силы тоже сорок тысячей.

И не вешняя вода облеелела[68], —

Обступила кругом сила поганая:

Соколу кругом лететь

Будет на меженный день.

И пишет Батыга князю со угрозою:

«Ты старый пес, ты Владимир-князь!

Дай-ко мне из Киева поединщика,

А не то дай-ко мне Киев-град,

Без бою, без драки великия,

Без самого большого кроволития».

Закручинился князь, запечалился

Той тоской-печалью великою;

Богатырей-то во граде не случилося:

Илья Муромец уехал на желтые на пески,

А Добрыня Никитич на Воргановых горах,

А Самсон-богатырь во дальних городах,

А Алеша Попович за синим морем гулял, —

Никакого богатыря не пригодилося.

Рассказали князю голи кабацкие:

«Ты солнышко наш Владимир-князь!

У нас есть-то Василий сын Игнатьевич,

И может со Батыгой поправиться.

И пропил Васильюшко житье-бытье,

Все житье-бытье и богачество,

Теперь нечем Василью опохмелиться,

И лежит нынь Василий в кабаке на печи».

И солнышко наш Владимир-князь

Пошел по кружалам государевым,

По тем ли по царевым кабакам,

По кабакам, по питейным домам,

И нашел тут Василья в кабаке на печи.

И сходит Васильюшко со печки долой,

С лица зашел, поклонился князю:

«Солнышко наш Владимир-князь!

Ты не знаешь кручины моей великия, —

У тебя есть кручина великая,

А у меня горе-печаль еще больше твоей:

Что трещит-болит у меня буйна голова,

И дрожит у меня жилье подколенное,

Теперь не чем мне, Василью, опохмелиться;

Опохмель-ко меня чарою опохмельною,

Тогда я со Батыгой поправлюся».

И Владимир князь стольнокиевский

Наливает ему чару зелена вина,

Зеленого вина полтора ведра,

Другую наливает пива пьяного,

Третью — рюму меду сладкого,

И составили питье в одно место,

Становилося питья полпята ведра.

И принимает Василий единой рукой,

И выпивает Василий на единый здох.

Заскочил-то Василий на стенку городовую,

Натягивает Василий свой тугой лук,

Накладывает Василий калену стрелу,

И стреляет Василий ко Батыге во шатер.

Убил он три головки, кои лучшенькие,

Убил сына — Батыгу Батыговича,

Убил зятя — Тараканника Каранникова

И убил думного дьяка вора-выдумщика.

И пишет Батыга князю со угрозою:

«Ты старый пес, ты Владимир-князь!

Ты подай-ко мне из Киева виноватого,

У меня кто убил три головы».

И тот ли Василий сын Игнатьевич

Пошел по конюшням кленовыим,

Выбирал себе жеребчика неезженого,

И садился на жеребчика неезженого,

И приезжает Василий ко Батыге на лицо,

И прощается Василий во первой большой вине:

«Прости меня, Батыга, в первой большой вине:

Я убил три головки, кои лучшенькие.

Опохмель-ко меня чарою похмельною,

Пособлю я тебе взять славен Киев-град».

На те речи Батыга понадеялся,

Наливает ему чару полтора ведра вина,

И другую наливал пива пьяного,

И третью наливал меду сладкого,

И составили тут питье в одно место,

И становилося питья полпята ведра.

И принимает Василий единой рукой,

Выпивает Василий на единый здох,

И говорит тут Батыге таково слово:

«Ай же ты, Батыга сын Сергеевич!

Дай-ко ты мне силы сорок тысячей,

Я пойду-подступлю под славен Киев-град».

На те речи Батыга обнадеялся,

Давал ему силы сорок тысячей.

И отъехал Василий прочь от Киева,

И прибил-пригубил всех до единого.

И размахалась у Василья ручка правая,

И разгорелось у Василья ретиво сердце,

И прибыл-пригубил до единого,

Не оставил Батыге на семена.

И уезжает Батыга прочь от Киева

С тою ли со клятвою великою:

«Не дай бог бывать боле под Киевом,

Ни мне-то бывать, ни детям моим,

Ни детям моим и ни внучатам».

Сильные могучие богатыри во Киеве;

Церковное пенье в Москве-городе;

Славный звон во Нове-городе;

Сладкие поцелуи новоладожанки;

Гладкие мхи к синю морю подошли;

Щельё-каменьё в Северной стороне;

Широкие подолы Олонецкие;

Дубяные сарафаны по Онеге по реке;

Грязные подолы по Моше по реке;

Рипсоватые подолы почезерочки;

Рядные сарафаны кенозерочки;

Пучеглазые молодки слобожаночки;

Толстобрюхие молодки лексимозерочки,

Малошальский поп до солдатов добр.

Дунай, Дунай,

Боле петь веред не знай!