А во да́лечи, дале́че во чисто́м поли

Там ведь стоял-то шатер белой поло́тьняной;

Да во том во шатру новом поло́тьняном

Было-жило пять могуциих бога́тырей:

5 Шьто перво́й-от бога́тырь Ва́нюшко, боярьской сын,

Да второй-от Ванька, енеральской сын,

Да трете́й-от Олешенька, поповьской сын,

Да четвертой Добрынюшка Никитиць млад,

Ишше пятой-от — старая старыньшина,

10 Ишше старая старыньшина Илья Муромець,

Илья Муромець был, да свет-Ивановиць.

Пробужаитце Илья да от крепко́го сну;

Он свежо́й водой ключе́вой умываитце,

Тонким белым полотеньцом утираитце,

15 Он ведь молитце всё спасу пречистому

Да царици небесной богородици;

Ён выходит на широ́ку светлу улицю,

Он берет свою трубочку подзорную,

Он ведь смотрит на цётыре во вси стороны:

20 Шьто во да́лечи, дале́че во чисто́м поли

Там ведь ездит бога́тырь по чисту́ полю,

Ишше ездит по чисту́ полю, полякуёт;

Он ведь ме́цёт всё палицю тяжелую,

Он ведь ме́цёт-то палицю сорока пудов,

25 Он берет-то едной рукой, с коня нейдет,

Не станови́т он своёго коня доброго;

На кони-то сидит, будто сильнёй бугор.

Ишше тут-то Илья Муромец приужа́хнулся,

Приужахнулся, со страху прироздумался:

30 — Мне кого бы послать-то во чисто́ полё,

Во чисто́ полё послать мне, попроведати?

Мне послать ведь разве Ва́нюшу боярьского, —

Непростых-то родо́в, — роду боярьского;

Утеряёт в ци́стом по́ли буйну голову.

35 Мне послать ведь разве Ваньку енеральского, —

Енеральцького роду пришел, нежного,

Утеряет-то в чистом по́ли буйну голову;

Да послать разве Олёшеньку Поповиця;

Он ведь роду как всё поповського, —

40 Потеряет в чистом по́ли буйну голову;

Мне послать разве всё брателка крестового,

Как того ли Добрынюшку Никитича.

Услыхает Добрынюшка таковы реци;

Он ведь скоро выходит из бела́ шатра,

45 Он ведь скоро седлат-то своёго коня доброго,

Он седлат, всё убират коня богатырьского;

Он двенадцеть шолко́выих упружинок засте́гиват;

Ише сам он коню да приговариват:

— Уж ты, шолк, всё не рвись, да ты, убор, не гнись!

50 Що не ради красы, да ради крепости,

Ради силы своей да богатырския.

Как поехал Добрынюшка во чисто́ полё,

Не наехал бога́тыря в чисто́м поли́,

Он поехал Добрынюшка поближе ко синю́ морю

55 И увидал бога́тыря всё присильнёго;

Он скрыцял ведь бога́тыря во всю голову:

— Ты постой-ко, бога́тырь, сам ты мне скажись,

Ты скажись-ко мне, богатырь ты могуцёй жа;

Подъезжай ко мне поближе, мы как съедемсе.

60 Как услышал бога́тырь таку похвальбу,

Поворачивал своёго коня доброго;

Как зары́снула у коничка права́ нога, —

Мать сыра-то земля да потрясаласе,

Ише синёё море зволновалосе,

65 Из озер, из рек вода да поливаласе.

Ишше тут ведь Добрынюшка испугаитце,

Подломились у Добрынюшки ножки резвыя,

Приупали у Добрынюшки руцьки белыя,

Приудрогло у Добрынюшки ретиво́ серцо́,

70 Помутились у его-то оци ясныя,

Прокатились у ёго жо горюци́ слёзы:

— Уж я скольки по цисту́ полю не езживал, —

Уж я эдакого бога́тыря не видывал.

Поворацивал Добрынюшка добра́ коня

75 Ко своёму-то он да ко белу́ шатру,

Ён поехал-то всё проць ко белу шатру.

Как стрецят-то старыньшина Илья Муромець;

Недосуг Ильи коня учасывать-углаживать,

Недосуг ему двенадцеть шелко́вых опру́жинок засте́гивать,

80 Ище сам говорит да таковы реци:

— Ище мне-ка во чисто́м по́ли смерть не писана;

Я поеду с бога́тырем побра́таюсь,

Я поеду с могуцим поздороваюсь.

Приезжает Илья да во чисто́ полё,

85 Он наехал бога́тыря в чисто́м поли́;

А богатырь-то ездит, забавляитце

Он как детскима-боярскима забавами;

Ишше сам-то он палици приговариват:

— Приклоню-ту свою палицу тяжолую,

90 Приклоню-ту я тибя прямо на красён Киев-град,

Как на матушку тибя, да каменну́ Москву.

Ишше те слова ведь старой ведь старыньшины

За беду-то ёму стали за великую,

Приезжаёт к бога́тырю близехонько.

95 Он ударил своей-то ведь палицей тяжолою,

Он ударил бога́тырю по буйно́й головы,

Как бога́тырь сидит, сидит не думаёт,

Он не думаёт сидит-то, сам не обёрнитце,

Не обёрнитце сидит, да не згле́нёт же,

100 Ишше тут ведь Илья да призадумалсе:

— Разве силушка у мня уж не по-прежному,

Не по-прежному сила, не по-старому?

Он отъехал всё за́ вёрсту за мерную,

Он нашел в поли́ горюцёй серой камешок,

105 Он ударил по ка́мешку палицей тяжелою, —

Разлетелся-то камень на мелки́ куски.

Подъезжат опять к богатырю во второй након,

Он ударил его по буйно́й головы;

Ай бога́тырь-то сидит, всё не думаёт,

110 Ище тут опять Илья да отъезжает прочь;

Он ударил ведь в камень во второй након, —

Разлетелсе ведь ка́мешок в мелки́ куски.

Приезжает к бога́тырю во трете́й након,

Он ударил-то палицей по буйно́й головы;

115 Да тогда-то бога́тырь усмехнулся-то.

Тут не лютоё зе́льё разгорелосе,

Богатырьско-то серцё роскипелосе;

Говорит-то Илья Муромець таковы́ слова:

— Уж ты гой еси, бога́тырь ты могуцёй же!

120 Уж мы съедемсе с тобой разве, ударимсе.

Они съехались с им да всё ударились;

Востры сабельки у их да поломалисе,

Востры копьиця у их всё потупилисе

Всё от ихных же лат да богатырьскиих,

125 Ишше стали они да рукопашкою;

Ишше ма́стёр Илья-то да был боротисе,

Подкорю́цил бога́тыря правой ножоцькой,

Ище пал-то бога́тырь на сыру́ землю,

Мать сыра земля-то потрясаласе.

130 Он ведь хочёт пороть да груди белыя;

Ище сам он Илья-то ведь Муромец пороздумалсе:

— Я спрошу ведь у бога́тыря, росспрошу про то,

Уж ты гой еси, дороднёй ты доброй молодець!

Тебе много ли от роду-ту тебе есь годов?

135 — А годов-то мне от роду-ту всё двенадцать лет.

— Ты ведь цьей же земли да цьёго города,

Ты цьёго же отця, ездишь, да цьей матушки?

Говорит-то дороднёй-от доброй молодець:

— Кабы сидел-то я у тебя да на белы́х грудях,

140 Не спросил бы я у тебя не роду, не племени,

Не спросил бы не города, отця-матушки, —

Я колол бы твои-ти да всё белы́ груди,

Посмотрял бы твоё-то ретиво́ серцо́.

Говорит-то Илья Муромець во второй након,

145 Говорит-то ёму да во трете́й након:

— Уж ты цьей же земли да цьего города,

Ты какого отця, какой матушки?

Говорит-то дородней доброй молодець:

— Уж я города всё ведь я неверного,

150 Уж я сын-то Маринки всё Кайдаловки,

Да котора живет во земли неверныя,

Получаёт она пошлину великую

Как с того ли со князя-то со Владимира

Шьто за ти ли за черны-ти его ка́рабли;

155 А меня она послала всё на святую Русь,

На святую меня Русь-ту, всё в каменну́ Москву

Отыскать тибя, старого, седатого;

Не дошод, она велела, всё низко кланитьце,

Называть тибя велела всё ро́дным батюшком.

160 Да дала она перстень на праву́ руку́.

Как увидял-то старая стариньшина,

Он ведь свой ведь увидел всё именной перстень

Он со той ли со ’ставоцькой драгоценною,

Он ведь брал-то его да за праву́ руку,

165 Целовал он его в уста саха́рныя:

— Как мое ты, мое цядо милоё,

Цядо милоё мое ты, всё любимое,

Ты ведь мла́денькой мой всё Подсоко́льницёк!

Целовал он в уста-то его в саха́рныя,

170 Он ведь стал-то ёму скоро россказывать:

— Я ведь был-то ходил-то да по синю́ морю,

Замётало-то меня погодушкой великою,

Я тогда подарил перстень твоей ро́дной матушки:

«Какого́ ты родишь, да тому отдай,

175 Хошь ты сына родишь, быват, ясна сокола,

Хошь ты доцьку родишь, ты красну девицу».

А поехали они тогда во бело́й шатер;

Как на радости пили да трои сутоцьки.

Подсокольницёк-то ведь на ёго зло думаёт,

180 Зло-то думаёт он, шьтобы зло бы сделати:

— Не послушаю я матушки наказаньиця, —

Ухожу я своёго-то родна батюшка!

Как ведь тут же Илья всё как за́спал жо,

Как крепки́м-то сном за́спал богатырьским же;

185 Ишше взял Подсокольницёк-от востро́ копье,

Как направил ёму всё в ретиво́ серьцё;

Сохранил ёго господь-от, всё помиловал:

Розлетелось копье-то Ильи-то в белы́ груди;

Ище был-то у ёго на шеи навешан золотой же крест,

190 Золотой-от ведь крест был во вси груди;

Он ведь тем же крестом от смерти всё избавилсе,

Он ведь взял Подсокольницька за жолты́ кудри,

Он бросал-то его-то ведь высо́ко же,

Он ведь выше ёго-то лесу стояцёго,

195 Он пониже всё облака ходе́цёго;

Он ведь тут-то его же не убил вовсё;

Привязал он к своёму к добру́ коню:

— Ты беги-ко, ступай-ко, конь-лошадь добрая,

Увези Подсокольницька во свое место,

200 Щёбы не ездил к нам больше во чисто́ полё,

Во чисто́ к нам полё, щёбы в красён Киев-град;

Не допушшу ёго до матушки славной каменно́й Москвы.

Побежал-поступал-то тут ведь доброй конь,

Прибегал-то к родимой его матушки.

205 Ён крыцял-то скоро ведь да зысьним голосом:

— Уж ты гой еси, матушка родимая!

Ты родима моя матушка любимая!

Ты отворь-ко мне косисцято окошечко,

Посмотри-тко на своёго цяда милого;

210 Ты велела ведь мне-ка старому низко кланетьце;

Ише стар-от ведь надо мной как надругалсе-то:

Привязал-то миня взял ко добру́ коню;

Розвяжи ты миня, маменька, скорешенько.

Розвязала она его скорешенько,

215 Ише стала сама про то выспрашивать:

— Уж ты было ли, цядышко, на святой Руси?

Он ведь взял свое-то всё востро́ копье,

Он ведь матушки-то ударил всё ведь в белу грудь,

Ишше тут ведь она-то скоро́ представилась.

220 Ише сам-то собака похваляитце:

— Уходил-то тепереце ро́дну матушку,

Как тепереце мне будёт воля вольняя.

Заполоню-ту все я руськия че́рны ка́рабли,

Изберу-ту, изымаю со ка́раблей многи́х людей;

225 Разышшу-то тогда жа Илью Муромця,

Отсеку я по плець ёму буйну голову.

Как пришло-то об одну по́ру, прикатилосе,

Уж и сотня цернёных-то пришло ка́раблей;

Захватил-то он, вси-то за́брал-то,

230 Заполонил он народу всего да православного.

Как приходят ёрлычки скоро скорописцяты,

Да приходят-то скоро всё во Киев-град,

Шьто во матушку приходят в каменну́ Москву:

— Захватил-то Подсокольницёк черны ка́рабли,

235 Заполонил-то Подсокольницёк людей добрыих,

Да матросицьков он да всих карабельшицьков.

Как недолго тут Илья, немного он роздумыват,

Он скорехонько-скоро да собираитце,

Он ведь скоро поехал тут к Подсокольницьку,

240 Он прибил всех со старого до малого,

Он отсек у Подсокольницька буйну голову,

Пригонил вси чернёны-ти свои ка́рабли

Он ведь в гавань ко князю ко Владимиру.