Былиный Добрыня Никитич часто сопоставляется с летописным киевским воеводой Добрыней[17], дядей князя Владимира. Исследователи доказали существование «единой устной легенды, отразившейся в „Повести временных лет“»[18] и включившей в число своих героев предков летописного Добрыни — киевского воеводу Свенельда и его сына Мстислава Лютого, потомков Добрыни — его сына Коснятина и новгородских посадников Остромира, Вышату и Яна Вышатича. Вместе с тем некоторые более поздние летописные свидетельства говорят о том, что предания о Добрыне-воеводе бытовали и в последующие века, превратившись из родовых в общенародные.
Ниже публикуются летописные известия о Добрыне.
В лѣто 6478 (970)... В се же время придоша людье ноугородьстии, просяще князя собѣ: «Аще не поидете к намъ, то налѣземъ князя собѣ». И рече к нимъ Святославъ: «А бы пошелъ кто к вамъ». И отпрѣся Ярополкъ и Олегъ. И рече Добрыня: «Просите Володимера». Володимеръ бо бѣ отъ Малуши, ключницѣ Ользины; сестра же бѣ Добрынъ, отець же бѣ има Малъкъ Любечанинъ, и бѣ Добрына уй Володимеру. И рѣша ноугородьци Святославу: «Въдай ны Володимира». Онъ же рече имъ: «Вото вы есть». И пояша ноугородьци Володимера к собѣ, и иде Володимиръ съ Добрынею, уемъ своимь, Ноугороду» (ПВЛ, стр. 49—50).
В рассказе о том, как по совету Добрыни, дяди по матери[19] (уя) Владимира, новгородцы просили у Святослава себе в князья Владимира, сына Малуши, ключницы Ольги, впервые на страницах летописи встречается имя Добрыни. По предположению Д. С. Лихачева, этот рассказ попал в летопись из уст потомка Добрыни тысяцкого Вышаты. Уже этот рассказ о Добрыне, подчеркивающий роль Добрыни в утверждении на княжеском столе родоначальника всех русских князей, вышел за рамки простого родового предания и получил, по словам Д. С. Лихачева, «широкое распространение»[20] в народе. На это указывают дополнительные детали, известные по более поздним летописям. Упомянув о родственных отношениях Владимира и Добрыни, Архангелогородский летописец продолжает: «... и рожение бысть Владимеру в Будотине селѣ; ту бо бѣ посла Ольга Малку во гнѣвѣ»[21]. Появление новых сведений о рождении Владимира, неизвестных древнейшим источникам, свидетельствует, что предания, возникшие в период составления «Повести временных лет» или даже ранее, были живы и в более позднее время, обрастая новыми подробностями и версиями. Эти дополнительные известия Архангелогородского летописца продолжают ту общую тенденцию рассказа, которая наметилась еще в «Повести», — подчеркивание «низкого», «неблагородного» происхождения Владимира — «робичича», мать которого, оказывается, была не просто «рабой», ключницей Ольги, но и «нелюбимой рабой», прогневившей свою госпожу. Таким образом, в Архангелогородском летописце встречается разработка того же мотива, который находит себе место и в былинах о женитьбе Владимира: «А ваш-то Владимир да был холопище». Этот мотив ставит рассказ о выборе новгородцами князя в один ряд с многочисленными произведениями эпосов других народов, где родоначальником княжеской династии оказывается человек «низкого» происхождения.
В лѣто 6488 (980)... (Владимир, победив Ярополка, прогнал из Новгорода посадников, им поставленных) Володимеръ же посади Добрыну, уя своего, в Новѣгородѣ. И пришедъ Добрына Ноугороду, постави кумира надъ рѣкою Волховомъ, и жряху ему людье ноугородьстии аки богу (ПВЛ, стр. 56).
Эта запись, также связанная с родовыми преданиями потомков Добрыни, подчеркивает активное участие Добрыни в религиозных предприятиях Владимира, пока еще языческих.
В лѣто 6493 (985) Иде Володимеръ на Болгары съ Добрынею, съ уемъ своимъ в лодьях,... и побѣди болгары. Рече Добры на Володимеру: «Съглядахъ колодникъ, и суть вси в сапозѣх. Сим дани намъ не даяти, поидемъ искать лапотниковъ». И створи миръ Володимеръ съ болгары...» (ПВЛ, стр. 59).
А. А. Шахматов предполагает, что «рассказ выхвачен из серии походов Владимира с уем его Добрынею»[22]. И снова, как и в предыдущих рассказах, на первом плане не князь, а его дядя — инициатор мирного договора с волжскими булгарами, советам которого Владимир следует неукоснительно. Этот рассказ дает возможность предположить, что в последующие века в народной памяти сохранился образ родственника князя воеводы Добрыни, который сначала воевал, а потом помирился со своими вчерашними врагами.
В лѣто 6636 (1128)... Роговолоду держащю и владѣющю и княжащю Полотьскую землю, а Володимеру сущю Новѣгородѣ, дѣтьску сущю, еще и погану. И бѣ у него [уи его] Добры на, воевода и храборъ и наряденъ мужь. Сь посла к Роговолоду, и проси у него дщере [его] за Володимера. Он же рече дъщери своеи: «Хощеши ли за Володимера?» Она же рече: «Не хочю розути робичича, но Ярополка хочю». Бѣ бо Роговолодъ перешелъ изъ заморья, имѣяше волость свою Полтескъ. Слышавше же Володимеръ разгнѣвася о тои рѣчи оже рече: «не хочю я за робичича», пожалиси Добрына и исполнися ярости, и поемше вои / и / идоша на Полтескъ, и побѣдиста Роговолода. Рогъволодъ же вбѣже в городъ. И приступивъше к городу и взяша городъ и самого [князя Роговолода] яша и жену его, и дщерь его. И Добрына поноси ему и дщери его, нарекъ еи робичица и повелѣ Володимеру быти с нею пред отцемь ея и матерью. Потом отца ея уби, а саму поя женѣ и нарекоша еи имя Горислава... (ПСРЛ, т. I. М., 1962, стр. 299—300).
Кроме приведенного здесь рассказа по Лаврентьевской летописи, существует рассказ о женитьбе Владимира на Рогнеде в «Повести временных лет» под 980 г., где об участии Добрыни в сватовстве и женитьбе князя ничего не говорится.
Наличие двух разных редакций свидетельствует о том, что в XI—XII вв. предания о Добрыне уже вышли за пределы родовых. Поэтому сведения о Добрыне могли поступать в распоряжение летописца не только от потомков, но и из других источников, иногда даже приходивших в противоречие с родовой версией.
В лѣто 6496 (988)... (Владимир крестился в Корсуни, возвращается в Киев, приказывает уничтожить «кумиры» и всем креститься) И посла по всему граду (Киеву. — В. С.), да вси крестятся, а Добрыню посла въ Новъгородъ (ПСРЛ, т. XXVII. М. — Л., 1962, стр. 314).
Это самое раннее из дошедших до нас летописных известий XV—XVII вв. об участии Добрыни в христианизации Руси. О Добрыне упоминается очень глухо, вскользь; о его роли в крещении Новгорода можно лишь догадываться из контекста.
В лѣто 6496 (988)... (контекст тот же, что и в Сокращенном летописном своде 1495 г.) А Добрыню посла в Новъградъ и тамо повелѣ крестити всѣхъ (ПСРЛ, т. XXII, СПб., 1911, стр. 367).
Почти полная тождественность текстов в обеих последних летописях дает основание предполагать для них общий источник. Скорее всего это был Хронограф 1442 г., составленный Пахомием Логофетом (Сербом), который, собирая материал для житий новгородских святых, мог услыхать предание о пребывании Добрыни в Новгороде и внести его в свой Хронограф.
Приведенные летописные известия свидетельствуют о том, что в XV в. предания о Добрыне продолжали жить и что к приведенным сюжетам прибавился еще один — об участии Добрыни в крещении Руси.
Софийская 1-я[23] и Густынская летописи[24], а также Герберштейн[25] сообщают о каких-то новгородских «языческих» обычаях, в состав которых входили игры, связанные с преданиями о крещении новгородцев. Возможно, дошедшие до XIX в. рассказы о «змияке Перюне»[26] являются отголосками одного из таких преданий. Очевидно, действующим лицом этих преданий был и Добрыня, присланный Владимиром для утверждения в Новгороде христианства.
Въ лѣто 6498 (990)... Того же лѣта иде Михаилъ митрополитъ Киевский и всея Руси въ Новгородъ Великий, съ епископы Фотѣя патриарха... и з Добрынею дядею Володимеровымъ...; и идолы сокруши, и многия люди крести... Въ лѣто 6499 (991). Иде Михаилъ митрополитъ по Русской землѣ и до Ростова, съ четырма епископы Фотѣа патриарха, и з Добрынею... И учаше митрополитъ всѣхъ... вѣровати въ единого бога (ПСРЛ, т. IX. М., 1965, стр. 63—64).
Настоящий текст Никоновской летописи повторяется в Степенной книге.
Согласно Никоновской летописи и Степенной книге, главную роль в крещении Новгорода играет митрополит Киевский и всея Руси Михаил, реальное существование которого в настоящее время подвергается сомнению. Добрыня — его спутник. Он принимает участие в крещении не только Новгорода, но и Ростова. Это сообщение свидетельствует о том, что Добрыня вышел за пределы Новгородских преданий и теперь, в XVI в., является героем предания общерусского. Можно предположить, что воевода Добрыня действительно принимал участие в крещении Руси, и, следовательно, предание о его роли в христианизации восходит к X в., так как свое начало оно должно было взять из народных припоминаний о действительно происходивших событиях.
Новгородцев противность В Новеграде людие, уведавше еже Добрыня идет крестити я, учиниша вече и закляшася вси не пустити во град и не дати идолы опровергнути. И егда приидохом, они, разметавше мост великий, изыдоша со оружием, и Пороки, самострелы асче Добрыня пресчением и лагодными словы увесчевая их, обаче они ни слышати хотяху и вывесше 2 порока великие со множеством камения, поставиша на мосту, яко на сусчие враги своя. Высший же над жрецы славян Богомил, сладкоречиа ради наречен Соловей, вельми претя люду покоритися. Мы же стояхом на торговой стране, ходихом по торжисчам и улицам, учахом люди, елико можахом. Но гиблюсчим в нечестии слово крестное, яко апостол рек, явися безумием и обманом. И тако пребыхом два дни, неколико сот крестя. Тогда тысецкий Угоняй новгородский Угоняй, ездя всюду, вопил: «Лучше нам помрети, неже боги наша дати на поругание». Народ же оноя страны, разсвирепев, дом Добрынин разориша, имение разграбиша, жену и неких от сродник его избиша. Путята Тысецкий же Владимиров Путята, яко муж смысленный и храбрый, уготовав лодиа, избрав от ростовцев 500 муж, носчию перевезеся выше града на ону страну и вшед во град, никому же пострегшу, вси бо видевши чаяху своих воев быти. Он же дошед до двора Угоняева, онаго и других предних мужей ят и абие посла к Добрыне за реку. Людие же страны оные, услышавше сие, Церковь в Новеграде собрашася до 5000, оступиша Путяту, и бысть междо ими сеча зла. Некия шедше церковь Преображения господня разметаша и домы христиан грабляху. Даже на разсвитании Добрыня со всеми сусчими при нем приспе и повеле у брега некие домы зажесчи, чим люди паче устрашени бывше, бежаху огнь тушити; и абие преста сечь, тогда преднии мужи, пришедше к Добрыне, просиша мира.
Идолы сокруши Добрыня же, собра вои, запрети грабление и абие идолы сокруши, древяннии сожгоша, а каменнии, изломав, в реку вергоша; и бысть нечестивым печаль велика. Мужи и Жалость о идолех жены, видевше тое, с воплем великим и слезами просясче за ня, яко за сусчие их боги. Добрыня же, насмехался, им весча: «Что, безумнии, сожалеете о тех, которые себя оборонить не могут, кую пользу вы от них чаять можете». И посла всюду, объявляя, чтоб шли ко кресчению. Воробей же посадник, сын Стоянов, иже при Владимире воспитан и бе вельми сладкоречив, сей иде Кресчение Новаграда на торжисче и паче всех увесча. Идоша мнози, а не хотясчих креститися воини влачаху и кресчаху, мужи выше моста, а жены ниже моста. Тогда мнозии некресчении поведаху о себе кресчеными быти; того ради повелехом Кресты на шее всем кресченым кресты деревянни, ово медяны и каперовы (сие видится греческое оловянны испорчено) на выю возлагати, а иже того не имут, не верити и крестити; Новград мечем кресчен и абие разметанную церковь паки сооружихом. И тако крестя, Путята иде ко Киеву. Сего для людие поносят новгородцев: Путята крести мечем, а Добрыня огнем. (В. Н. Татищев. История Российская, т. I. М. — Л., 1962, стр. 112—113).
Иоакимовская летопись передает факт, по существу известный нам по более древним источникам. Таковым является приход Добрыни в Новгород, разрушение кумиров и крещение горожан. Новое в рассказе — это неизвестные детали в описании сопротивления новгородцев, остававшегося в предыдущих документах в подтексте сообщения о посылке воеводы вместе с митрополитом. По словам В. М. Моргайло, есть «основание говорить о довольно активной роли Татищева в передаче текста Иоакимовской летописи, пересказавшего и несколько дополнившего его своими соображениями»[27].
Но, независимо от степени авторства или редактуры В. Н. Татищева в передаче данного эпизода, ясно одно, что он не выдуман, что в основе его находятся какие-то предания, дожившие в устной и книжной традиции до XVII—XVIII вв.
Между летописным воеводой Добрыней и былинным богатырем Добрыней Никитичем обнаруживается целый ряд точек соприкосновения. Можно предположить, что действительная деятельность Добрыни — установление им кумиров над Волховом, активное участие в мирных переговорах с «неверными» магометанами (болгарами) — могла дать повод к появлению рассказов о связи новгородского воеводы со всякого рода «нехристью». А эти рассказы могли в свою очередь повлиять на былину, на ее сюжет о побратимстве Добрыни с «поганым» Змеем Горынычем. Воевода Добрыня через несколько лет сам уничтожает поставленные им кумиры Перуна, а былинный Добрыня Никитич во второй части былины вступает со Змеем Горынычем в борьбу и в конце концов уничтожает врага. Это сопоставление не покажется большой натяжкой, если вспомнить, что в последующие века сам Перун представлялся как некая «Змеюка».
Устные предания, нашедшие свое отражение в летописи, могли быть (и были) плодородной почвой, на которой традиционный змееборческий сюжет превратился в конкретную былину о Добрыне и змее. Использовав в какой-то степени в своем сюжете новгородские предания, былина, несомненно, сразу же вышла из рамок новгородской действительности и существовала независимо от этих преданий, бытовавших в Новгороде вплоть до XVIII в.