Всего известно 107 записей, включая отрывки, пересказы, разного рода контаминации и тексты, в которых Добрыня заменен другим героем (Оксенышком, Дюком, Ильей Муромцем и др.). Из них 16 вариантов записано на Кенозере, по 15 вариантов — в Заонежье и на Пудоге, 11 вариантов — на Зимнем берегу Белого моря, 10 вариантов — на Мезени, 7 вариантов — на Печоре, по 4 варианта — на Карельском берегу Белого моря, на р. Кулое и р. Пинеге, по 3 варианта — на притоках Ангары и среднем течении и в низовье р. Индигирки, 2 варианта — на Терском берегу Белого моря и по одному варианту — в Краснобоярском р-не Архангельской обл., в Ставропольском у. Самарской губ., в с. Станичном Симбирской губ., в Саратовской губ., у донских казаков и казаков-некрасовцев, на Алтае, близ г. Барнаула, в низовье р. Колымы и в Венгеровском р-не Новосибирской обл. Точное место записи текста из сб. Кирши Данилова неизвестно.
Варианты: Кирша Данилов, 1958, стр. 235—239; Мордовцева — Костомаров, стр. 7—8; Киреевский, 2, стр. 40—43 (конт.); Рыбников, 1, № 25, 25 бис (повт. Гильфердинг, II, № 148 — все три конт.), 40 (повт. Гильфердинг, II, № 93); Рыбников, II, № 193 (конт.); Гильфердинг, I, № 5 (конт.), 59, 64; Гильфердинг, II, № 79, 123, 157 (конт.), 191; Гильфердинг, III, № 228 (конт.), 241 (конт.), 289; Гуляев, 1939, № 3; Садовников, 1884, стр. 1—18 (проза, конт.); Ляцкий, стр. 140—146; Миллер, БН и НЗ, № 21 (ср. будто бы ту же запись от того же лица — Богораз. Словарь, стр. 180—182); Марков. Из истории рус. былевого эпоса, стр. 45—48 (конт.), 48—49, 51—53 (конт.); Марков, № 5, 73, 100 (конт.), 110 (конт.), 112 (конт.); Марков — Маслов — Богословский, I, № 12 (конт.) и II, № 26; Ончуков, № 59; Григорьев, I, № 19 (конт.), 16 (52) — конт., 51 (87), 78 (114) — повт. Кривополенова, 1916, стр. 53—55; Григорьев, II, № 1 (213) — конт., 16 (228) — конт., 57 (269), 89 (301) — конт.; Григорьев, III, № 35 (339) — конт., 38 (342) — конт., 47 (351) — конт., 66 (370), 104 (408); Ск. и п. Белоз. края, стр. 302—305 (проза, конт., книжн.); Макаренко, № 2; И. Г. Рябинин-Андреев, № 4 и прилож., № 4; Коргуев, кн. 2, № 40 (проза, конт., книжн.) и прилож., стр. 463—472 (конт.); Парилова — Соймонов, № 6 (конт.), 21 (повт. архив ПИЯЛИ, разр. III, оп. 1, колл. 8, № 29), 34 (конт.), 54 (повт. — там же, колл. 20, № 76, проза); Крюкова, I, №№ 20, 21; Астахова, БС, 1, № 23, прилож., № 3 (проза), 60; Астахова, БС, II, № 148; Соколов — Чичеров, № 7 (конт.), 10, 80 (повт. Конашков, № 5), 98 (повт. Астахова, БС, II, № 133; Я. И. Рябинин-Андреев, № 4), 239 (проза, конт.), 271 (конт.), 273 (конт.); Тумилевич, 1947, № 2; Листопадов, № 22; Шуб, стр. 218—222; Копержинский, стр. 242—244 (оба вар. отчасти проза); Былины Печоры и Зимнего берега, №№ 45, 45-а, 68, 75 (проза, конт., книжн.), 98 (конт., книжн.), 160 (конт.); Песенный фольклор Мезени, № 204, 212 (конт.), 213 (конт.); Сидельников, 1968, № 35[70]; архив ПИЯЛИ, разр. III, оп. 1, колл. 2, № 3 (конт.), 67—68 (конт., книжн.); десять текстов записано экспедициями МГУ 1958—1959 гг. на Кенозере (Архангельская обл.); Гос. лит. музей, сектор фольклора, к. п. № 240, папка № 31, № 14, л. 63.
Тема борьбы со змеем — один из самых распространенных сюжетов мирового фольклора. Он находится и в вавилонской поэме «Энум Элиш», и в индийских Ведах, и в египетском мифе о борьбе Гора с Сэтом, и в античной мифологии. Образ змея постоянно встречается в средневековых эпосах Европы и Азии. Змееборцы нередки и в славянском фольклоре. Былина о бое Добрыни со змеем является русской версией всемирно известного змееборческого сюжета.
В цикле былин о Добрыне она центральная. Победа над Змеем Горынычем — главный и первый подвиг Добрыни. Несомненно, и возникла эта былина раньше, чем все остальные былины добрынинского цикла.
Былине посвящена обширная литература[71]. В бое Добрыни со змеем В. Ф. Миллер находил «отголоски исторической борьбы дяди Владимира, Добрыни, с новгородским язычеством»[72], преданий о сокрушении язычества. Он первый обратил внимание на то, что Добрыня побеждает змея «шапкой земли греческой» — монашеским куколем. Для Д. С. Лихачева змей — символ внешнего врага[73]. В. Я. Пропп рассматривал победу над змеем как победу «молодого русского государства и его новой культуры над темными силами прошлого»[74].
Действительно, былина о Добрыне и змее слагалась на заре русской государственности. Она отразила и победу государственного начала над семейным, и следы эпохи «военной демократии». Поэтому фигура князя в ней менее определенна, как бы намечена пунктиром, в отличие от более поздних былин (например, о Василии Казимировиче или о Дунае), где показан абсолютный монарх, вольный казнить и миловать своих подданных. Сам Добрыня в этой былине более напоминает раннефеодального дружинника, более независимого от князя, чем впоследствии служилые люди, «верные слуги» своего повелителя.
В системе образов былины змею принадлежит одно из самых важных мест. Многие черты роднят его со змеем сказочным. Как и в сказке, его жилище расположено где-то в пещерах, на горах сорочинских, он связан со стихиями огня и воды, имеет несколько голов. Часто в былине сохраняется и такая близкая сказке деталь: змей знает, что ему суждено погибнуть от руки богатыря. Вместе с тем сравнение образа змея в сказке и былине указывает на серьезные различия, связанные с тем, что былинный образ несколько моложе сказочного. В сказке, как правило, змей похищает одного человека, с которым (вернее, которой) герой находится в кровном или семейном родстве. В былине Добрыня освобождает от змея «полоны российские» и дочь, сестру или племянницу князя, с которой богатыря не связывают родственные отношения.
Известны южнорусские сказания, где герой, подобно Добрыне, заключает со змеем договор, но затем запрягает его в плуг и проводит борозду, известную до сих пор под названием «Змиев вал», а потом убивает его[75]. В былине сказочный мотив договора заново переосмыслен, разработан последовательнее и глубже. Расправа с врагом мотивирована тем, что змей нарушает клятву.
Традиционный фольклорный змей-похититель приобретает в былине конкретные исторические черты, присущие половецким кочевникам — главному врагу южных русских земель[76]. Древнерусские летописи неоднократно описывают вероломство половцев, нарушение ими клятв и несоблюдение договоров. Важной чертой былинного змея является и то, что он противник христианства. Недаром в первый раз Добрыня побеждает его «шапкой земли греческой» — монашеским куколем[77], а во время второго боя со змеем он обращается с молитвой к Спасу, иногда слышит ободряющий «глас с неба».
Таким образом, в облике «нехристя» змея сочетались конкретные черты «поганых» (т. е. язычников) половцев и аллегорические черты дьявола, врага христианства. Такое сочетание было характерно для мировоззрения древнерусского человека. Владимир Мономах в своей речи по поводу победы над половцами говорил: «господь избавил ны есть от враг наших... и „скруши главы змиевыя, и дал еси сих брашно людем“ русьскым»[78]. Змей в качестве символа внешнего врага изображен в Радзивиловской летописи на л. 155, где рассказывается о победе над половцами на р. Сольнице в 1112 г. Сравнение половцев со змеем выходит за пределы русских источников. Древний армянский историк Матвей Эдесский рассказывает о половцах как о каком-то народе — «змее»[79].
Следует обратить внимание на пол противника Добрыни. В большинстве текстов богатырь сражается со змеей, а не со змеем. Это соответствует южнославянскому материалу, где также противником героя-мужчины является змея, а противником героини — змей (ее любовником, похитителем).
Стремясь установить исторические корни былины «Добрыня и змей», ее героя часто сопоставляют с летописным Добрыней, дядей Владимира Святославича (см. об этом подробнее в приложении (стр. 329—336). Географические приурочения в былине «Добрыня и змей» намного слабее, чем в других былинах. В этом ее близость к сказке, герой которой обычно живет в «тридевятом царстве, в тридесятом государстве». В отличие от сказочного молодца, Добрыня уже связан с определенным местом. Он — русский богатырь, который спасает племянницу киевского князя Владимира. Но в сравнении с другими былинами, более поздними, его прикрепление к определенному месту менее четко и строго.
В большинстве текстов Добрыня, отправляясь на подвиг, едет на Пучай-реку. Исследователи связывают это название с киевской рекой Почайной, притоком Днепра, которая протекала по восточной окраине Подола и играла важную роль в жизни древнего Киева. По мнению киевских краеведов, «устье ее представляло собою как бы залив Днепра, весьма удобный для судоходной пристани... Она была всегда наполнена большими и малыми судами, проходившими по Днепру»[80]. М. А. Максимович считает, что на берегу Почайны находилась Божница или церковь Турова, в которой в 1146 г. происходило народное вече[81]. В былине Пучай-река теряет свою реальность как река, протекающая в Киеве. Она — обиталище змея. Чтобы искупаться в ней, Добрыне надо отправиться в далекое путешествие. Для киевлянина такое представление о Почайне было бы просто невозможно. Поэтому следует предположить, что былину сложили люди, которые что-то слыхали о реке Почайне, сознавали какую-то ее связь с Киевом, но ясно представить себе ее географическое местоположение не могли. Таким образом, наличие в былине Пучай-реки является косвенным свидетельством того, что былина сложена не в столице древнерусского государства. Весьма возможно, что в первоначальном виде в былине даже не было упоминания Киева как родины или места жительства Добрыни. В ее сюжет этот город не входит органически, в отличие от былин «Илья Муромец и Соловей-разбойник», «Добрыня и Маринка», «Добрыня и Алеша», «Добрыня и Дунай» и других, действие в которых развертывается в хоромах киевского князя или на киевских улицах. Единственное, органически присущее сюжету о Добрыне и змее упоминание Киева относится к тому месту, в котором рассказывается, что змей унес из Киева племянницу Владимира.
Вопрос о месте возникновения былины остается спорным. Упоминание рязанского происхождения Добрыни — как в летописи, так и в некоторых былинных текстах — дает основание для предположений, что она возникла в пределах Рязанской земли. Существуют глухие известия о бытовании на Рязанщине преданий о богатырях, в частности, упоминающих имя Добрыни[82]. Среди этого крайне скудного материала не найдется ничего сходного с сюжетом былины о бое Добрыни со змеем. Эти предания доказывают лишь то, что Рязанский край знал богатыря Добрыню, но сами по себе не подтверждают предположение о рязанском происхождении былины. Это предположение находит себе некоторое подтверждение в следующем рассуждении. Былина «Добрыня я змей», отразившая борьбу с кочевниками, скорее всего могла быть сложена не в северной, а в южной Руси, т. е. в областях, где борьба с кочевыми племенами была наиболее активной. Рязанская земля, расположенная на границе Руси со степью, на всем протяжении XI—XII вв. находилась под угрозой половецкого нападения. Половцы заходились постоянно в орбите политики рязанских князей. Долгое время не теряла своей актуальности в Рязанской земле и тема борьбы с язычеством, отразившаяся з былине. Находясь на окраине русской территории, Муромо-Рязанская земля на протяжении XI—XII вв. была объектом «миссионерской» деятельности русских князей, сохраняя элементы двоеверия, характерные и для былины. Особенностью политической жизни рязанцев было отсутствие сильной княжеской власти. «Князья очень вынуждены были считаться с теми, кого летописец называет „рязанцами“, и действовали последние очень самостоятельно»[83]. Мы уже указывали на слабую конкретизацию образа князя в былине, на его слабую роль в развитии действия. Не отразилась ли в этом рязанская политическая ситуация?
Версия о рязанском происхождении былины приходит в противоречие с предположением, очень основательным, что далеким прототипом былинного Добрыни был новгородский воевода Добрыня. Не может ли пролить свет на историю возникновения былины следующий исторический факт? По сообщению летописи, князь Ярослав за что-то «разгневался» на сына Добрыни Коснятина, новгородского посадника, которого он «повеле... убити в Муроме на реце на Оце»[84]. Крупный феодал, Коснятин Добрынич, вероятно, прибыл в Муромо-Рязанскую землю со свитой. Не были ли его «люди» распространителями преданий о Добрыне, послуживших поводом для прикрепления к традиционному змееборческому сюжету имени новгородского посадника а некоторых деталей, напоминавших его судьбу? Возникшая на Рязанской земле былина вошла в общерусский фольклор, как песня о рязанском герое. Это нашло свое отражение в прозвище Добрыни — «Рязанич».
1. Добрыня и змей. Печатается по тексту сборника: Гильфердинг, II, № 79. Записано от Трофима Григорьевича Рябинина (1792(3?) — 1885) 24 ноября 1871 г. во время его пребывания в Петербурге по приглашению Отделения этнографии Русского географического общества. Т. Г. Рябинин, крестьянин д. Середка (Кижская волость), один из лучших сказителей. Его тексты, в частности настоящий, неоднократно перепечатывались в различных научных и популярных изданиях.
В рябининском варианте былины «Добрыня и змей» богатырь дважды встречается со змеем. Такая композиция характерна для всех онежских текстов и, видимо, более ранняя по сравнению с текстами, где герой встречается со змеем один раз. Первая встреча происходит в реке: когда змей налетает на безоружного купающегося богатыря, Добрыня повергает его «шапкой земли греческой», но не убивает, а заключает с ним договор. Вторая битва происходит после похищения змеем племянницы князя Владимира. Победив его, Добрыня освобождает Забаву Путятичну и «полоны российские». Таким образом, подвиг совершается не в личных интересах (как в большинстве сказок), а в интересах общественных, что типично для героических былин.
Одна из особенностей текста Рябинина — «девушки-портомойницы», которые предупреждают богатыря, что в Пучай-реке нельзя купаться «без рубашечки». Это довольно редкий вариант. Он встречается только в заонежской традиции: помимо Рябинина (и его потомков), у К. И. Романова (Гильфердинг, II, № 93), В. П. Щеголенка (Гильфердинг, II, № 123) и у пудожского сказителя И. Т. Фофанова (Парилова — Соймонов, № 21), текст которого тоже тяготеет к заонежской традиции. Близкий эпизод мы находим на Пинеге у М. Тотолгиной (Григорьев, I, № 52).
Аналогичный эпизод с запрещенным купанием (в Ердань-реке) чаще встречается в былине о Василии Буслаевиче, где он выглядит более органично.
Другая особенность заонежской традиции, отраженная в тексте Рябинина, заключается в том, что уже с первых стихов былины говорится об антагонизме змея и Добрыни, который еще до встречи с «Горынищем» ездит к горам сорочинским и топчет «малых змеенышей».
В целом текст Рябинина, как всегда у него, логически стройный и художественно выразительный, в нем умело сочетаются творческая индивидуальность сказителя и многовековая эпическая традиция.
2. Добрыня и змей. Печатается по тексту сборника: Гильфердинг, I, № 59. Записано 28 июля 1871 г. на Шальском погосте Пудожского уезда от Ивана Фепонова, 50 лет. В тексте большую роль играет образ матери. В первой части былины она предупреждает Добрыню об опасности, предостерегает от купания в Пучай-реке, во второй части своими подарками — чудесным платком и плеткой помогает богатырю одержать победу над змеем. Образ матери богатыря — мудрой волшебницы — имеет большое значение в идейном содержании былины. Этот образ как бы олицетворяет семейное начало, отражает еще не порванную связь древнерусского человека с родом, зависимость его от рода. В былине «Добрыня и змей» это семейное начало представлено в виде «доброй» силы, не враждебной человеку и тем не менее пасующей и отступающей на второй план перед началом государственным. Добрыня отправляется на подвиг вопреки воле матери, но нарушение запрета не влечет за собой наказания, наоборот — нарушитель оказывается победителем. Самый же подвиг — освобождение дочери князя и полонов — носит уже не семейный, а общегосударственный характер.
В тексте Фепонова обращает на себя внимание имя дочери князя — Марфида Всеславна. Чаще она (дочь или племянница) носит имя Запава (Забава) Путятична. Но еще в двух текстах она названа Марья Дивовна (Кирша Данилов, 48) и Марфа Дмитриевна (Марков, 73). При всем различии этих трех имен, в них нетрудно заметить некоторое звуковое сходство. Не являются ли они переосмыслением более древнего имени героини? Не наблюдаем ли мы здесь случай народной этимологии, в основе которой лежит непонятное в позднейшие века имя Мальфредь, упомянутое в летописи, имя, принадлежащее, по А. А. Шахматову[85], матери Владимира, сестре воеводы Добрыни? Что касается имени Запавы, то оно могло попасть в былину о Добрыне из былины «Соловей Будимирович», вследствие того, что и там и здесь рассказывается о племяннице Владимира.
Наряду с древними традиционными чертами текст И. Фепонова изобилует более поздними элементами. Таковы некоторые мотивировки, которыми сказитель стремится дополнить повествование. Так, первый выезд Добрыни к Пучай-реке объясняется неудачной охотой богатыря, безоружность Добрыни во время первого боя со змеем мотивируется испугом слуги, в страхе убежавшего от змея и унесшего с собой лук Добрыни.
3. Добрыня и змей. Печатается по тексту сборника: Гильфердинг, III, № 289. Записано 16 августа 1871 г. на Кенозере от Андрея Тимофеевича Гусева, 70 лет. Текст очень короток. Всего 46 стихов. При этом сохраняются почти все важнейшие эпизоды былины. Вместо одного врага, с которым богатырь сражается дважды, в тексте Гусева обнаруживаются две змеи: одну Добрыня убивает во время купания, а с другой сражается из-за того, что она уносит к себе в пещеры людей.
В тексте отсутствует образ князя. Добрыня спасает не дочь и не племянницу Владимира, а неизвестную девицу, выступая благородным защитником всех слабых и обиженных. Текст оканчивается освобождением пленных. Плач девицы о своей косе — из свадебных причитаний.
4. Добрыня купался — змей унес. Печатается по тексту сборника: Кирша Данилов, № 48. В тексте отсутствует ряд важных деталей сюжета, отчего он выглядит сбивчивым и путаным. Тем не менее он представляет интерес как самая первая публикация былины о бое Добрыни со змеем. Долгое время (до публикаций Киреевского и Рыбникова) это был единственный текст, по которому судили об этой былине. Отсюда те недоуменные вопросы, которые задавал В. Г. Белинский[86]: кто такая тетушка Марья Дивовна, как попала она к змею и т. д. В настоящее время, когда нам известны более полные тексты, эти вопросы отпадают сами собой.
Текст начинается зачином о Рязани. Так же начинаются некоторые былины, записанные на Алтае, Печоре и в Архангельском крае[87]. Такое вступление отсутствует у всех онежских былин о Добрыне и змее. После слов о Рязани говорится об отце Добрыни — Никите Романовиче. Очевидно, обе части вступления надо рассматривать как единое целое. Образ Никиты Романовича, очень популярный в песнях об Иване Грозном, не мог появиться раньше XVI—XVII вв. Вероятно, отчество Добрыни дало повод отождествить отца богатыря с шурином Ивана Грозного. Это могло произойти не ранее XVII в. Поэтому следует предположить, что вступление о Рязани и Никите Романовиче перенесено в эту былину из другой, а именно из былины о бое Добрыни с Ильей Муромцем, которая также, как правило, начинается таким же зачином.
Другая особенность текста — Добрыня назван племянником князя Владимира. Эти родственные отношения между князем и богатырем не знает ни один другой текст из многочисленных более поздних записей. Вероятнее всего, и здесь это родство — результат дефектности текста, неполного и путаного. Но гипноз первой публикации был так велик, что многие исследователи, уже знавшие сборники Гильфердинга, Маркова, Григорьева и других, продолжали называть Владимира дядей, а Добрыню племянником. Об имени Марьи Дивовны см. примечание к былине № 2.
В тексте отсутствует второй бой. Добрыня расправляется со змеем в первой же встрече. Это тоже привело к многочисленным противоречиям, отмеченным Белинским.
5. Добрыня Никитич и отец его Никита Романович [Бой со змеем]. Печатается по тексту сборника: Гуляев, № 3. Записано в 60-х годах XIX в. в г. Барнауле от крестьянина д. Ересной Леонтия Гавриловича Тупицына (род. в сер. 10-х годов XIX в.), который перенял былины от отца и деда. Таким образом, репертуар Тупицына восходит к сер. XVIII в. Его тексты отличаются особой художественной силой.
Текст, подобно предыдущему, начинается зачином о Рязани и «отце» Добрыни — Никите Романовиче (см. примечания к тексту № 4). Рассказ об уходе отца богатыря в монастырь составляет обязательную сюжетную часть былины о Михаиле Даниловиче и, вероятно, оттуда перенесен в тупицинскую версию о Добрыне и змее. Следует предполагать, что и бумажные крылья змея — деталь, перенесенная из былины об Алеше Поповиче и Тугарине. По тексту Тупицына победа Добрыни над змеем предопределена, предсказана «святыми отцами», о чем сообщает сам змей. Этот мотив встречается и в других текстах[88].
Характерной особенностью текста является то, что Добрыня отправляется на второй бой со змеем по собственному почину. Такая версия, кроме Алтайского края, где записан текст Тупицына, встречается также на Белом море (Марков, № 73). В Онежских былинах второму бою предшествует традиционный пир у Владимира, на котором князь сообщает, что змей унес его племянницу (дочь), и спрашивает, кто бы мог ее спасти. Как правило, охотников не находится, а Алеша Попович или Семен Карамышецкий называет Добрыню способным освободить похищенную, так как змей — его «крестовый брат». Владимир отдает Добрыне приказ, и богатырь, опечаленный, уходит с пира. Семен (Иван) Карамышецкий (Карамышевич) — герой исторических песен XVII в. Имя Алеши Поповича как недруга Добрыни Никитича отсылает нас к былине «Добрыня и Алеша», которая, без сомнения, сложилась позднее «Добрыни и змея». Сразиться со змеем — подвиг, достойный эпического героя, и нежелание Добрыни его совершить не согласуется со всем его характером. Очевидно, пир, приказ Владимира и печаль богатыря по поводу приказа — традиционные «общие места», привнесенные в былину позднее из других многочисленных произведений русского героического эпоса, а более древней является версия Тупицына, по которой Добрыня отправляется на бой со змеем по собственной воле.
Следует также обратить внимание на конец былины. Добрыня отказывается от руки спасенной, чем подчеркивается «бескорыстие» подвига богатыря.
6. Добрыня и змея. Печатается по тексту сборника: Марков, № 73. Записано 22 августа 1898 г. на Зимнем берегу Белого моря, в Нижней Золотице, от Гаврилы Леонтьевича Крюкова (род. в 1821 г.), снискавшего себе славу лучшего сказителя Зимней Золотицы.
Текст начинается традиционным пиром в Киеве у князя Владимира. Такой зачин, характерный для многих былин, не свойствен былине «Добрыня и змей».
Главной особенностью текста является сказочная завязка: Добрыня отправляется на Пучай-реку за ключевой водой для князя и княгини, чтобы им «умытисе, помолодитесе». В отличие от других текстов, по которым Добрыня Никитич очень молод, по тексту Г. Л. Крюкова, он женат. Об имени спасенной им племянницы князя см. примечание к былине № 2.
Подобно предыдущему тексту на второй бой со змеем Добрыня идет не по приказу Владимира, а по собственной воле (см. примечание к былине № 5).
7. Старина про Добрыню Микитьевича (Добрыня и змей). Печатается по тексту сборника: Миллер, БН и НЗ, № 21. Записано В. Г. Богоразом от мещанина Михаила Соковикова по прозвищу Кулдаря на заимке Черноусовой в обл. Нижней Колымы.
Текст представляет интерес как свидетельство бытования былины «Добрыня и змей» в северо-восточной Сибири. Текст носит отрывочный полузабытый характер, начинается с упоминания отца Добрыни Микиты. Надо предполагать, что это отрывок зачина, полностью приведенного в №№ 4 и 5. Второй бой отсутствует. Добрыня окончательно расправляется со змеем сразу, во время первого боя. Сказителю уже непонятно выражение «шапка земли греческой». Поэтому он дает собственную интерпретацию этому мотиву: Добрыня бьет змея песком и землей греческой, набранной в «шляпу-белоеломку». Греческая земля оказалась у Добрыни под рукой потому, что третья струя отнесла его на «море Греческое», и бой со змеем происходит на берегу этого моря. Характерен конец текста, знаменательный для нижнеколымского жителя: Добрыня возвращается в Киев на корабле. (Ср. данный текст с текстом от того же сказителя, приведенным В. Г. Богоразом в «Областном словаре колымского русского наречия». — СПб., 1901, стр. 180—182).
8. Добрыня и змея. Печатается по тексту сборника: Ончуков, № 59. Записано в 1902 г. от Игнатия Васильевича Торопова (род. в 1833 г.) в д. Рощинский Ручей Усть-Цилемской волости.
В тексте отсутствует ряд важных мотивов: Добрыня сражается со змеем только один раз, змей не похищает княжеской племянницы и т. д. Тем не менее сказитель придал всему повествованию законченный характер, использовав для этого сказочные детали. Главная особенность текста — мирная развязка[89]. Добрыня не убивает змея, а змей за то, что ему сохранена жизнь, дарит богатырю золотую казну, доброго коня и красную девицу. Помилование лютого врага — этнического противника — черта для русского героического эпоса совершенно не характерная. В финале враг обязательно должен быть уничтожен. Примирение с ним возможно в середине повествования, как в текстах онежской группы, но никак не в конце. Поэтому следует предположить, что отсутствие окончательной расправы над змеем в печорских текстах свидетельствует о том, что на Печоре в свое время знали оба боя, из которых сохранился только первый — с мирным исходом. То же следует сказать о мезенских текстах архангельской группы, в которых также представлен только один бой. Хотя Добрыня не заключает в них «перемирия» со змеем, но «переговоры» с ним ведет: то он просит змея отнести его на берег, и змей выполняет его просьбу (Григорьев, III, №№ 38 (342), 47 (351), то он просит у змея сроку собраться, и змей дает ему три часа или один час (Григорьев, III, № 66 (370), Астахова, БС, I, 23), то он просит уже во время боя у змея отдыха, и враг дает ему часовую передышку (Григорьев, III, № 47 (351)). В свою очередь змей тоже часто молит о пощаде и обещает Добрыне различные подарки (Григорьев, III, №№ 35 (339), 38 (342), 47 (351), 104 (408); Астахова, БС, I, № 23, прилож. № 3). В таких случаях богатырь чаще всего оставляет змея сначала в живых и убивает после того, как тот выполнит свои обещания. Реже убивает сразу, не веря змею. Эти «переговоры» напоминают нам остатки «заповедей великих», которые кладут между собой Добрыня и змей после первого боя в текстах онежских и алтайских.
9. Добрыня и змей. Публикуется впервые. (Из собрания Государственного Литературного Музея, сектор фольклора, к. п. № 20, коробка № 9. «Былины, записанные А. В. Марковым и др.», № 4—4 об.). Записано в 1909 г. А. В. Марковым в с. Гридине Кемского у. Архангельской губ. от крестьянина Ивана Матвеевича Мяхнина.
Текст начинается с наказов матери, которая предостерегает Добрыню не только от встречи со змеем, но и от игры в шахматы, и от знакомства с «девками». Два последних предостережения, видимо, попали сюда из былин «Добрыня и Василий Казимирович» и «Добрыня и Маринка».
Во второй части текста, прозаической, переплетаются некоторые мотивы данной былины со сказочными мотивами.
Былина сохраняет старую композицию с описанием двух боев со змеем. Но волшебная плетка, которая обычно появляется во время второго боя, здесь употребляется уже в первом бою, заменив собой традиционную «шапку земли греческой». После первого боя Добрыня не заключает со змеей никакого договора. Но вероломство змеи проявляется в том, что она обманывает Добрыню, пообещав ему средство для увеличения силы, от которого он чуть было не лишился силы вообще. Вместо родственницы князя змея уносит простую девицу чернавицу.
10. Добрыня и змей. Печатается по тексту сборника «Былины Печоры и Зимнего берега», № 68. Записано Н. П. Колпаковой в д. Калюши под Нарьян-Маром 9 августа 1956 г. от Андрея Федоровича Пономарева, 72 года. Многие былины А. Ф. Пономарева отличаются композиционным своеобразием и большими художественными достоинствами.
Настоящий текст является единственной записью былины о бое Добрыни со змеем с Нижней Печоры. Как и в других печорских и архангельских текстах, богатырь одерживает окончательную победу над змеей уже в первом бою (второй бой отсутствует). Подобно некоторым другим текстам с Пинеги и Печоры (Григорьев, I, №№ 51 (87), 78 (114); Ончуков, № 59; Былины Печоры и Зимнего берега, № 45), данная былина описывает мольбу змеи сохранить ей жизнь и попытку откупиться подарками. Но в отличие от текста Ончукова, № 59, богатырь не слушает обещаний змеи и сразу убивает ее.
Индивидуальная черта текста — подробный наказ умирающего Микиты, в котором излагается вся последующая борьба Добрыни со змеей.
Другая особенность текста — рассказ о плеточке из полынь-травы, растения, не встречающегося на севере, а на юге являющегося, по повериям, одним из самых действенных средств от змей.
Перенесение действия на Оку-реку — черта несомненно поздняя.
11. Добрыня Микитич и Змеище Тугарыще. Печатается по тексту, опубликованному в «Русском фольклоре», т. II. М. — Л., 1957, стр. 242—243. Записано К. А. Копержинским 10 августа 1943 г., в д. Березник Нижнеилимского р-на Иркутской обл. от Акулины Ивановны Моисеевой.
Текст представляет интерес как одна из самых поздних записей. Имя традиционного противника Добрыни заменено именем традиционного противника Алеши Поповича. Второй бой отсутствует. Тем не менее, несмотря на все утраты, сказительнице удалось сохранить основной настрой произведения. Очень интересны ее реплики по ходу сказывания былины. Забыта шапка «земли греческой». Вместо нее «пуховый колпак», про который Моисеева замечает: «Ну стало быть, не простой же колпак — отбить сразу-те головы».
Так же, как в ончуковском тексте, змей молит о пощаде и сулит Добрыне подарки, но у Моисеевой Добрыня расправляется с ним.
12. Добрыня и змея, Добрыня и Маринка. Публикуется впервые. Архив Кафедры фольклора МГУ, запись 1959 г., тетр. 22, № 2. Записано Г. Григорьевой и Н. Карцевой летом 1959 г. в д. Зехново на Кенозере от Авдотьи Григорьевны Болозневой, 82 лет, грамотной; с 1930 г. живет в Ленинграде, а на Кенозере проводит лето.