Моими собеседниками в последние недели чаще всего оказывались врачи. Я побеседовал с двумя хирургами, терапевтом, специалистом по сердечно-сосудистым заболеваниям, с зубным врачом и даже педиатром. Нет, нет, я не обращался к ним с жалобами. Со здоровьем у меня всё в порядке. Я искал медиков, в прошлом российских, а ныне американских, чтобы услышать их мнение о профессиональных проблемах, которые возникали у них ТАМ и продолжают беспокоить ЗДЕСЬ. Я спрашивал, как их учили на родине, легко ли было подтвердить свой диплом в Штатах. Хотелось также узнать, как ведут себя на приёме американцы и россияне. Были и другие вопросы, опять-таки не относящиеся к лекарствам и методам лечения, но открывающие каждодневные служебные ситуации человека в белом халате. Удалось сыскать шесть добрых людей, согласных потратить время на беседу с журналистом. Передо мной прошли врачи, прожившие в Соединённых штатах от пяти до двадцати лет, мужчины, женщины, молодые и не очень. Люди попались разные, но при всём том группа эта четко делилась на две категории. Часть врачей говорила о тяготах жизни резко, с раздражением, другие вспоминали профессиональные трудности снисходительно и даже с дружелюбной улыбкой. Эти два четко выявленные характера побудили меня записать наши беседы как разговор не с шестью, а с ДВУМЯ медиками: С Доктором А (оптимистом) и Доктором Б (скептиком). Вот как выглядел этот диалог.

Марк Поповский: Вы получили высшее медицинское образование в бывшем Советском союзе. Как вы считаете, хорошо ли готовили врачей у нас на родине?

Доктор Б. (скептик): До конца понять, как нас учили, удалось лишь добравшись до Америки и сравнив здешнее образование с тамошним. Разумеется, были в каждом институте хорошие и слабые преподаватели. Но окончательная подготовленность выпускника мединститута зависела не только от одарённости лекторов, но и от качества институтских учебников. Их не переиздавали порой по двадцать лет. Теперь я вижу, насколько содержание этих учебников отставало от уровня мировой науки. Это не было случайностью. Даже самые талантливые медики и биологи СССР были лишены свободного контакта со своими западными коллегами, они не знали, чем дышит их наука сегодня. В конце шестидесятых — начале семидесятых нам в институте не преподавали такие науки, как генетика, иммунология и ряд других. Их к этому времени вроде бы уже поносить перестали, но и преподавать не начали. Зато не менее трети нашего учебного времени транжирилось на постижение марксизма-ленинизма и другой политической болтовни.

Доктор А: Вынужден перебить вас, коллега, и напомнить: всё-таки у нас дома учебники были бесплатными, а здешние безумно дороги….

Доктор Б: Потому-то они ничего и не стоили, что не стоили ничего. Поскольку вы вернули нас к вопросу об учебниках, то напомню: в Америке медицинские учебники с обновленным текстом переиздаются каждые три-четыре года. При этом здешний студент получает каждый раз 200–300 страниц свежего текста, отражающего новейшие достижения науки.

Другая беда советского медицинского образования состояла в том, что нас готовили "ко всему и ни к чему определённому". Помню речь одного из моих профессоров, произнесённую незадолго до выпускного вечера. Среди прочего он сказал: "Вы выходите из нашего института людьми широкого кругозора. Когда же на работе займетесь конкретной специальностью, такой, например, как пульмонология или инфекционные болезни, старшие товарищи вас подтянут и сделают мастерами в избранной вами области." Приехав в Америку, я увидел: здесь студент-медик начинает изучать терапию, хирургию, клинические дисциплины уже на третьем году. А на четвёртом году он снова повторяет эти курсы на ещё более высоком уровне. Институт окончен, но американского выпускника после этого не посылают заниматься целительством в глухую деревенскую больницу, как это делалось у нас. Его заставляют ещё три года заниматься клинической практикой под наблюдением опытных специалистов. И только после трёхгодичной резидентуры американский медик вправе считать себя полноправным и полновесным врачом.

Доктор А: Но ведь и у нас есть подобие резидентуры — ординатура…

Доктор Б: Общеизвестно, что попасть в ординатуру имели возможность не более 25 процентов выпускников. Избранные. Да и обучение тамошнее даёт юным медикам во много раз меньше практического опыта, чем то, что получают выпускники резидентуры. Не станем забывать: принятый в резидентуру молодой американский врач работает по 70–80 часов в неделю при четырёх круглосуточных дежурствах. Я спросил недавно здешнего медика, через какие годы проходил высший пик его обучения, когда он получил наиболее серьёзный заряд врачебного опыта. Он ответил: "В резидентуре."

Конечно, медицинские институты в нашей стране были по качеству обучения разные. Московский и ленинградский готовили специалистов более высокого класса. А, например, Одесский медицинский институт в последние годы славился лишь своей блатной системой приёма. Чтобы стать студентом, там требовалось иметь в качестве родственника директора завода, обкомовца или на крайний случай председателя колхоза. Неудивительно, что, набирая такого рода случайных студентов, местные мединституты выпускали немало столь же случайных врачей.

Доктор А: Неужели, живя дома, вы никогда не встречали хорошо образованных и умелых медиков?

Доктор Б: Разумеется, встречал. Но я говорю не об исключениях, а о правилах. Вот лишь один конкретный пример: в оставленной нами стране было сто тысяч акушеров-гинекологов. Но, как установило специальное обследование, только каждый третий из них владел мастерством хирургического удаления матки. И вот результат: смертность среди женщин, подвергшихся такой, в общем-то немудрёной операции, чаще всего оказывалась следствием не остановленного вовремя кровотечения. Так оборачивается безграмотность медика для пациента…

Марк Поповский: Переменим тему. Расскажите, пожалуйста, какова судьба врачей-эмигрантов, пытающихся пробиться в доктора американские.

Доктор А (оптимист): Судьба не простая и не лёгкая. В возрасте после пятидесяти нашему брату лезть в американские врачи дело вообще безнадёжное. Обидно, но таковы здешние традиции. В России врач и в шестьдесят и в семьдесят, порой, остаётся вполне уважаемым медиком. Но изображать нас какими-то недоучками по сравнению с американскими коллегами — несправедливо, более того, абсурдно. Уже более двух тысяч наших соотечественников сдали американские медицинские экзамены и либо проходят резидентуру, либо уже приступили к самостоятельному приёму больных. Случайность? Не думаю…

Доктор Б: Я вижу, дорогой коллега, что вам никак не удаётся расстаться с тем идеальным обликом врача, на котором нас воспитала сначала отечественная классическая литература (доктор Дымов и другие), а затем и советская пропаганда. Самоотверженный, равнодушный к материальным благам, весь погруженный в стремление помочь своим пациентам врач — весьма редкая фигура, как среди американцев, так и среди наших соотечественников с медицинским дипломом. Большая часть тех, кто, обдирая кожу, пытается прорваться через американские медицинские барьеры, руководствуется вполне рациональной идеей о будущей хорошей и очень хорошей жизни. Я спросил как-то одного американского видного и преуспевающего медика, бросит ли он свою профессию, если ему предложат на сто тысяч большую зарплату за перетаскивание трупов в анатомичке. "А почему бы и нет? — ответил этот высокочтимый в медицинском мире врач. — В нашей стране любой мой коллега принял бы такое вполне разумное решение." Уверен, что подобный ответ дала бы и немалая часть русских врачей, освоивших нравы мира капитализма. Конечно, среди наших медиков, много лет проработавших на родине, найдутся люди, любящие своё дело и не согласных расставаться со своей профессией, но процент таких "чеховских" докторов весьма невелик.

Марк Поповский: За двадцать лет жизни в Америке я немало повидал врачей как первого, так и второго упомянутого здесь типа. Каких больше — решать не берусь, но догадываюсь: в тот момент, когда наш земляк-врач принимает коренное решение, касающееся его профессии, деньги играют решающую роль. А что вы можете рассказать об отношениях между русскими медиками и врачами американскими? Не возникает ли между ними и нами конфликтов на почве, так сказать, конкуренции?

Доктор Б: Нет, конкурентов они в нас не видят. Сфера влияния между ними и нами поделена достаточно четко: они обслуживают, в основном, своих соотечественников, а мы — своих, русских. Конкуренции не возникает ещё и потому, что для успешно практикующего американца медики, прибывающие из Эквадора, России, с Филиппинских островов или республики Бангладеш — суть одно и то же. Американцы не считают Россию цивилизованной страной. В этом, в частности, их убеждает наш, как правило, скверный английский. Врачи-беженцы бегут, не запасшись самым элементарным знанием языка той страны, в которую бегут. Влияет на отношение к нам и тот шум, который поднят американской прессой по поводу "русской мафии". Среди американцев возникло в последнее время даже недоверие к врачам с русской фамилией. Впрочем, американцы подчас и к своим врачам относятся без лишнего почтения. Вспомним хотя бы широко ходящую среди здешней публики поговорку: "Доктор опаснее адвоката (лоера). Лоер только грабит, а доктор ещё и убивает."

Доктор А: Некоторые из перечисленных аргументов, вероятно, справедливы. Наш английский действительно раздражает американцев. Антирусская кампания, развязанная в последние годы в прессе, тоже сказывается на отношении к нам коренных жителей страны… И тем не менее в клиниках и госпиталях, где, завершив резидентуру, оседают русские, американцы вскоре начинают замечать, что мы, как правило, ответственны, работаем добросовестно и в общем-то нетребовательны. В клинике, где я работаю, несколько раз возникали ситуации, показывающие русских с нехудшей стороны. Например, американский доктор, отдежуривший полагающиеся ему часы, ни на минуту задерживаться на работе не желает, даже если в нём есть серьёзная нужда. Наши в подобных случаях не упрямятся, прав своих не качают. Вспоминается и такой эпизод: после одного обильного снегопада ни один американский врач в госпиталь на работу не приехал. Добрался до служебного кабинета, хотя и не без труда, только один врач, русский. Американцы были явно удивлены. В специально выпущенном номере госпитальной газеты нашему земляку буквально пелись дифирамбы. Подобные случаи, показывающие, что понятие "я должен” развито у прибывших из России сильнее, чем у коренных жителей, мне пришлось наблюдать неоднократно.

Марк Поповский: О врачах поговорили. Благодарю. А какие впечатления возникают у наших медиков во время приёма больных? Чем отличается поведение американского пациента от поведения россиянина?

Доктор А (оптимист): Догадываюсь, что сейчас мои уважаемые коллеги начнут катить бочку на дурно воспитанных россиян и превозносить неизменно любезных и корректных пациентов американских.

Доктор Б (скептик): Обобщай, не обобщай, но вот уже седьмой год я изо дня в день наблюдаю у себя в кабинете один и тот же тип российского иммигранта. Его главная черта — недоверие. Эти люди требуют от врача всё новых и новых исследований, проверок, благо платить за всё это из своего кармана этим, в основном, пожилым людям не приходится. Но главное для них — прорваться к какому-нибудь профессору познаменитей. Они не говорят мне в лицо: "Доктор, я вам не доверяю." Но всякий раз, когда я направляю их на консультации к хорошо мне известному, опытному специалисту, они, возвращаясь, заявляют: "Уролог ваш ничего не соображает". Им не достаточно "второго мнения”, они жаждут третьего, пятого, десятого.

Когда я осматриваю всех этих 75-80-летних старичков и старушек, проживших в Соединённых Штатах десять и более лет, я вижу, насколько здоровее, моложе и свежее выглядят эти люди по сравнению с их сверстниками в России. Российская публика получает здесь такую медицинскую помощь, какая им на родине и не снилась. Сотни людей, которые там бы давно ослепли, здесь сохранили своё зрение, они дожили до "среднеамериканского возраста" благодаря здешним электростимуляторам, байпасам, уникальным протезам. К сожалению, многие наши пациенты не задумываются о том, сколько всякого рода благ они получили от здешней медицины. Всё время сомневаются в вашей грамотности и чего-то требуют, требуют….

Доктор А: Вы считаете, что так ведут себя все без исключения россияне?

Доктор Б: Не все, конечно. Интеллигентный человек и на приёме у врача ведёт себя достойно. Но я, извините, принимаю больных в Бруклине… На американцев пожаловаться не могу. Они в массе своей склонны доверять врачу и не склонны рассказывать во время приёма подробности своих конфликтов с тёщей. Но и среди них есть категория, которую я мысленно именую "академиками". Начитавшись в газетах или наслушавшись по телевидению о каких-то всеисцеляющих лекарствах, они просят прописать им именно это средство. Но, говоря с американцем, мне легче объяснить ему, где кончается наука и где начинается реклама. Коренные жители страны внимательнее выслушивают поставленный медиком диагноз, в то время как наши соотечественники, едва войдя в кабинет, торопятся сообщить" "А гипертония у меня советская, а диабет уже американский…"

Марк Поповский: Наверное, есть и другие, более серьёзные различия в поведении американского и российского пациента?

Доктор Б: Американский пациент верит в хирургическое лечение, он охотно принимает предложение об операции. Русских, особенно пожилых, уговорить на операцию крайне трудно. От них слышишь ответ: "Я уже стар, дайте мне спокойно дожить остаток моих лет." Реакция на приближение смерти у нас и у них тоже очень различны. Американцы, люди, как правило, верующие, к приближению кончины относятся, как правило, спокойно, для них это нечто естественное. Русские свою болезнь и перспективу гибели воспринимают трагически. Разговаривать с ними врачу на эту тему крайне сложно.

Доктор А: Да, наши пожилые иммигранты на приёме у врача подчас действительно излишне многословны, нетерпеливы, раздражительны. Но мы должны понимать их чувства: чужая страна, чужой язык, туманное будущее. Я им сочувствую. В разговорах с больным стараюсь его успокоить, подать надежду. Это тоже долг врача.

Марк Поповский: И в заключение: что вы наблюдаете у себя на приёмах за последние четыре-пять лет? Меняется ли характер новоприбывающих пациентов?

Доктор Б: В среде интеллектуальной публики перемен особых нет. "Рядовые советские граждане" меняться тоже не спешат. Зато всё чаще за последние годы демонстрируют себя так называемые "новые русские". Это действительно нечто новенькое. Они с гордостью сообщают мне, какие сложные и дорогие исследования медики проделали им в Швейцарии и Франции, как их охотно принимают в Кремлёвской больнице (бывшее четвёртое зшравление). Разговор ведут примерно такой" "Доктор, мне всё равно, возьмёшь ли ты с меня 50 долларов за визит или сто или двести. Я плачу столько, сколько ты скажешь, немедля, наличными. Но, когда я прихожу, я хочу, чтобы меня принимали безо всякой очереди. Ждать мне некогда…" Как отнестись к такому нуворишу? В нашей приёмной мы таким господам особых прав не предоставляем. Пришёл — жди своей очереди. Как реагируют другие коллеги — не знаю. Кое-кто возможно и уступает….

Р.S. (Пост Скриптум):

Я пересказал далеко не всё из того, что слышал от своих знакомых ньюйоркских врачей. Возможно, некоторые высказывания медиков о своих коллегах и пациентах покажутся нашим читателям излишне резкими. А может быть, и наоборот, откровенные высказывания людей в белых халатах заставят нас по-новому взглянуть на самого себя, пребывающего в роли пациента. Ведь каждому из нас рано или поздно суждено оказаться под острым взглядом врача. Всегда ли мы выглядим при этом достаточно достойно?