Среди бесчисленных проблем нашей эмиграции эта ранит наиболее остро и болезненно: как сохранить в Америке тот социальный статус, за который мы с таким трудом боролись на родине. Конечно, можно посмеяться, слыша в сотый раз: "А вы знаете к е м я был там?" Но тот, кто был т а м известным писателем, крупным администратором или учёным, не может не переживать перемены, которые обрушились на него, едва он пересек океан. Именно учёные занимали меня более всего, когда я жил на родине. В течение тридцати лет они оставались героями моих книг, журнальных и газетных очерков. Это не было случайностью. Мы жили в стране, где физик, математик, не говоря уж об атомщиках и творцах космических ракет, живо привлекали внимание публики. Не оставляло своим вниманием общество и знаменитых медиков и агрономов. Десятки и сотни тысяч граждан целью своей жизни ставили обрести учёную степень, а в идеале добраться до академических вершин. Крушение российской науки привело к массовому бегству наших кандидатов и докторов. Сегодня в американской газете уже можно прочитать: "Каждый десятый физик в Америке — русский". Многие соотечественники действительно сделали неплохую карьеру в Соединённых Штатах. Но, увы, не все….

Недавно в моей ньюйоркской квартире собралось несколько именно таких учёных, кому продолжить свою карьеру в Штатах не удалось. Чаще всего препятствием служит возраст, люди эти пустились в эмиграцию в пятьдесят лет и позже. Не получив доступа к американским лабораториям, они восприняли свой провал как трагедию. Куда идти? Чем кормиться? Как заполнить жизнь? Садиться за баранку, подаваться в шофёры? Но ведь это позор, унижение, потеря своего лица…. Нашлись среди моих гостей люди и более уравновешенные, которые восприняли подобную ситуацию не столь драматично. А почему, собственно не попробовать свои силы в других профессиях, тем более, что различных профессий в Америке в два раза больше, чем в бывшем Советском Союзе. Для того, кто захочет освоить, например, профессию таксиста или лимузинщика, пятьдесят не такой уже поздний возраст.

Между оптимистами (меньшинство) и пессимистами (большинство) возникли бурные дебаты. Главный спорный вопрос звучал примерно так: позорит ли "баранка" водителя. Я не стал присоединяться ни к тем, ни к другим, реагировал по-журналистски: попросил двух в прошлом кандидатов наук, ныне работающих шофёрами, рассказать, что они думают о своей теперешней профессии. Унижены? Оскорблены? Или их нынешний социальный статус содержит и положительные стороны? О своей шофёрско-ньюйоркской жизни рассказали кандидат технических наук Юрий Франц и кандидат наук экономических Константин Сливин. Послушаем информацию, так сказать, из первоисточника. Слово Константину Сливину. Возраст 54, женат, двое детей. В Америке девятый год.

Константин невысок, худощав, аккуратно одет. Со знакомыми деликатен, даже любезен. Говорят, он хороший отец и заботливый муж. Как у многих одесситов крови в нём намешаны всякие и разные: русские, французские, греческие, еврейские. По паспорту — русский. Мой собеседник эмоционален, даже горяч, но умеет держать язык за зубами. Вытянуть из него подробности его нынешнего американского бытия и прошлой советской жизни было не просто. В нём постоянно проступал российский страшок: лучше промолчать, а то как бы чего не вышло. Только через час после начала беседы удалось, наконец, раскачать его, и тогда он буквально выдохнул: "Ну и что ж, что я таксист? Я не рожден для этой работы! Я ненавижу эту профессию!"

Разговоры о том, какой работой Константину следует заняться в этом мире начались в семье Сливиных ещё тогда, когда Костя едва закончил седьмой класс. Папа инженер-строитель предупреждал сына, чтобы тот ни в коем случае не наследовал его профессию. Где стройка, там непременно взятки, кражи, продажа строительных материалов на сторону. Строителей постоянно сажают. Дядя, брат отца, по специальности врач, тоже не советовал племяннику следовать по своей стезе. У врачей зарплата низкая и приработать негде. В конце концов, сменив несколько учебных заведений, Константин получил диплом инженера-литейщика.

Но в душе юный одессит постоянно вынашивал проекты иного рода. Его интересовало любое дело, где можно заработать приличные деньги. На одесском пляже счастливый случай свёл молодого инженера-выпускника с украинским дядькой, председателем колхоза. Дядька, опытный деляга, завёл у себя в колхозе весьма выгодную индустрию — полтора десятка цехов, производивших товары на продажу, от перчаток до линолеума. Константину он предложил создать цех, производящий вилки и ложки.

"На той работе честно и по закону ничего не делалось, — рассказывает Константин. — Дефицитный кокс можно было добыть лишь за взятки, подходящий по качеству алюминий приобретали тоже в обход закона. Каждый начальник цеха должен был ежемесячно вручать председателю колхоза три сотни. Молодой литейщик, разумеется, не оставлял в обиде и самого себя. Приглашал на работу только таких работяг, которые, получая двести рублей, соглашались расписаться за триста. "Отношения с председателем колхоза были у меня самые дружественные, — вспоминает Константин. — С главным снабженцем — тоже, так что эти боссы собирались даже протолкнуть меня в депутаты районного света. Им такой депутат не помешал бы…”.

Я поинтересовался, как мой собеседник сегодня оценивает то всеобщее воровство и беззаконие, в которое его втянула "колхозная" служба. Константин ответил, что не видит в этом ничего ненормального. Стремление человека заработать — желание вполне естественное. Коммунистические же власти душили эту здоровую тенденцию своих граждан. "Коммунисты хотели оставить нас, простых людей, нищими, чтобы им было легче командовать нами”. Колхозная эпопея завершилась для Константина благополучно. К тому времени, когда власти начали громить подобные производства и арестовывать деревенских бизнесменов, он успел покинуть колхоз и уехать в Москву. Юная москвичка, его жена, ждала первого ребёнка. Заработанных в колхозе денег хватило на покупку трёхкомнатной квартиры.

К тезису о том, что обман и кража в условиях советского режима не есть зло, Константин возвращался в течение нашей беседы многократно. Он даже выразил сожаление, что Господь не наградил его более могучим талантом в этой области. Когда позднее, на другой службе, проворовался его прямой подчинённый, он предпринял попытку на заседании суда выгородить воришку. Опять же из политических, как он теперь объясняет, побуждений. Но не только из политических. Тот сотрудник по службе ведал гаражом и Константин всегда мог взять у него для личных нужд "Жигули” или "Волгу".

На пороге своего тридцатилетия, живя в столице, Константин Сливин сделал ещё один рывок к материальному благополучию. Его в эту пору потянуло от техники к экономике. Он пошёл в аспирантуру и вскоре стал кандидатом экономических наук. Учёная степень обеспечила ему в одном из московских институтов весьма солидную должность — заведующего сектором экономического прогнозирования. То был пик, высшая точка в советской жизни Константина Сливина. О периоде этом вспоминает он с явной гордостью. Кандидатскую диссертацию написал за два месяца. В тридцать три года стал членом Учёного совета института и заместителем председателя профсоюза. Последняя должность давала доступ ко всем выделяемым институту материальным благам. Да и зарплата — 280 рублей в месяц в те годы считалась неплохой.

Но очень скоро знаток экономического прогнозирования, прогнозируя будущее своей семьи, совершил серьёзную ошибку. Он подал бумаги на эмиграцию. Последовал ответ: с точки зрения советских государственных интересов выпускать учёного-экономиста за рубеж — нерационально. Прогнозист тут же потерял свою сверхблагополучную работу и, как отказник, на несколько лет повис в абсолютно непредсказуемом пространстве.

Выручал Константина в эти годы его несомненный талант по части нарушения государственных законов. Он рассказывает: "Чтобы прокормиться, я спекулировал, собирал яблоки и помидоры в колхозах и продавал их на Черёмушкинском рынке, писал студентам работы по экономике. Разумеется, не даром. Спекулировал радиоаппаратурой, вступал в контакты с иностранцами и кое-что доставал для них. Покупал в Москве икру и вёз её продавать в Одессу. Меня несколько раз задерживала милиция, но удавалось вывернуться, до суда дело не дошло." Этот монолог мой темпераментный собеседник завершил опять-таки выводом политическим: нарушать законы страны социализма отнюдь не зазорно. Их (законы) надо было нарушать ещё более злостно, ещё активнее. Она (наша страна) того стоит…

Начало американской жизни сопровождалось у семьи Сливиных, как и у многих из нас, нелёгкими переживаниями. У Константина возник конфликт с матерью и сестрой. Они протестовали против его решения идти в таксисты. И не столько из-за престижа, сколько из страха: таксистов в Нью-Йорке постоянно грабят и убивают. Константин тем не менее настоял на своём. "У меня не было другого выхода, — вспоминает он. — Предлагать себя в Соединённых Штатах в качестве учёного-экономиста было абсурдно. Сунулся на курсы компьютерщиков — не понравилось, да и языка не хватало. Сидеть же на шее Америки я не собирался, тем более, что семья наша росла: через три недели после приезда в Нью-Йорк родился второй сын." Позанимавшись несколько недель языком, Константин неплохо сдал экзамены на право вождения. Но чтобы занять место в жёлтой машине, предстояло ещё приобрести так называемый медальон, "игрушку" ценой в 135 тысяч долларов. Деньги давал банк при условии, что новоприезжий выплатит полученную сумму с процентами в течение десяти лет. Так что не прошло и четырёх месяцев, как Константин сел за руль и его жёлтая машина влилась в уличные потоки "столицы мира”.

Решительность и принципиальность, проявленные собеседником в первые дни эмиграции, мне были симпатичны. Особенно, когда я думаю о тех сотнях и тысячах вполне трудоспособных соотечественников, которые годами сидят здесь на государственном пособии. "Я привёз с собой романтические проамериканские чувства, — признаётся Константин. — Живя в СССР, я идеализировал Америку, как и многие из нас. Вблизи порядки здешние оказались более жестокими и менее справедливыми. И тем не менее сидеть на шее у приютившей нас страны я не собирался."

Америку Сливин любит и поныне, а вот картина таксистской жизни, которую он нарисовал, заставила меня ужаснуться. Главная проблема — взаимоотношения с пассажирами. За день в машине бывает до сорока человек. "Уже открывая дверцы такси, пассажир полон ненависти к водителю, — утверждает Константин. — Причина? Он не хочет расставаться со своими деньгами и заранее подозревает меня в обмане. Белокожие пассажиры ещё умеют скрывать свои недобрые чувства, но чернокожие делают всё, чтобы напакостить таксисту: включают на полную мощность музыку, которую я не люблю, указывают, где и как я должен вести машину, где ускорить, где замедлить ход, в каком ряду ехать, кого обгонять. Чёрные преднамеренно замусоривают заднее сидение машины, а подчас и просто убегают, не заплатив за проезд.”

Мой собеседник-таксист снова и снова повторяет, что чувствует себя в своей профессии беспомощным, ничтожным. Каждый пассажир может обхамить его, плюнуть ему в рожу, заявить, что водитель — вор и обманщик. Задаю прямой вопрос: "Подвергались ли Вы когда-нибудь личным оскорблениям со стороны пассажиров?" Нет, такого случая Константин не помнит, но твёрдо знает, что среди пассажиров сколько угодно подонков, готовых унизить его. Стоит им только пожаловаться на него полицейскому и тот непременно оштрафует таксиста. Особенно, если пожалуется чёрный.

Константин признаётся: он старается не сажать в машину негров и южноамериканцев. Это нарушение закона, но, проезжая по улице, где "голосуют" чернокожие, он делает вид, что призывы остановиться к нему отношения не имеют. В аэропорту такой трюк не проходит, если попытаешься уклониться и не взять на борт чернокожего, диспетчер немедля вызывает полицейского.

— Так вы что же, расист?

— Не скрою, в каком-то смысле, да. Не могу преодолеть в себе это чувство. Когда за спиной у меня сидит негр, то вся поездка превращается в тяжёлое нервное испытание. Белые тоже иногда подозревают водителей такси в обмане, но чёрные почти без исключения считают нас ворами и обманщиками.

— Но ведь это же вздор, — не удержался я. — Вы, вероятно, никого и никогда не обманываете, не так ли?

— Всё не так просто. Сначала, в первые месяцы, я действительно старался не нарушать здешних законов, но потом увидел, что моя честность абсурдна. Теперь я постоянно везу пассажиров в аэропорт Кеннеди наиболее длинным путём, убеждая их при этом, что избранный мною маршрут самый короткий и удобный. Поездка такого рода обходится пассажиру в 5–6 лишних долларов. Конечно, никогда не хочется обманывать порядочного человека, с которым по дороге ведёшь вроде бы дружелюбную беседу. Но дурю и таких. У меня нет выбора. Я не стал христианином, и для меня сегодня такого рода трюки — кусок хлеба, от которого я отказываться не собираюсь. Между прочим, таксисты арабы и пакистанцы обставляют своих пассажиров ещё круче, но я их не порицаю.

Столь же решительно урывает Константин и свои чаевые. Сначала он стеснялся просить сумму сверх той, что обозначена на счётчике, но сегодня делает это легко. А тех, кто не даёт, или даёт мало, считает своими личными врагами. Среди тех, с кем водителю приходится беседовать в машине, есть, конечно, и достойные люди. Случается, что россиянин-таксист даже упоминает свою полученную на родине учёную степень. Бывало, что растроганные пассажиры даже оставляли ему телефоны университетов и компаний, где он мог бы сыскать для себя более достойную работу. Но и такие встречи не переубеждают моего собеседника в том, что его работа — сплошное унижение. Он с удовольствием вспоминает тот номер журнала "MONEY" ("Деньги"), где приводилась статистика, как ньюйоркцы оценивают социальный уровень тех или иных профессий. Таксист в том списке стоял на предпоследнем месте. Ниже значились лишь уборщики мусора. Продолжая твердить об отвращении к своей профессии, мой собеседник договорился до того, что ему стыдно отвозить маленького сына в школу на своей жёлтой машине; не хочет, чтобы учителя знали, что у ребёнка папа таксист.

Ежедневное 12-14-часовое сидение за баранкой полностью исключает для Константина возможность бывать в театрах, на концертах и даже в гостях. Но одно приятное занятие в служебные часы он для себя всё-таки оставил. В ожидании пассажиров, стоя возле гостиниц или на перекрёстках, он постоянно читает книги, журналы и газеты. Его любимая тема — экономика Америки, любимый журнал — MONEY. Каких-либо практических целей таксист-читатель в связи с такого рода самопросвещением не ставит, но и по радио и по телевидению предпочитает прежде всего экономические передачи. Старая российская школа в душе кандидата экономических наук что-то всё-таки оставила.

…Я не вместил в этот очерк и половины тех сердитых эпитетов, которыми мой земляк наградил свою профессию и самого себя, как таксиста. "Мне стыдно того, чем я занимаюсь", — сказал он в заключение. "Вы имеете ввиду обман пассажиров?" — спросил я. "О, это мелочи! Позорна, унизительна сама профессия. Человек за баранкой — неизбежно деградирующая личность." Я поблагодарил Константина за откровенность и спросил, нет ли у него каких-либо пожеланий по поводу будущего очерка о нём. "Только одно, — последовал ответ, — замените моё имя и фамилию.” Я не стал спорить. Заменил.